Счастье на дне оврага

Глава 27. Прозрение

Прошли положенные три дня, во время которых Иван Анатольевич разбирал документы и счета матери, готовил все необходимое для погребения, и Антонину Михайловну со всеми почестями похоронили на деревенском кладбище рядом с мужем.

Вернувшись домой после похорон, Иван Анатольевич остановился в прихожей и огляделся. Был ясный полдень. Из открытых дверей кухни и зала проникал мягкий свет. В его лучах бесшумно кружились пылинки. Пахло топленым воском – много свечей растаяло за эти дни под образами. Было невероятно тихо. Из кухни не доносился звон посуды, не шумел чайник на плите, не скрипели половицы… Словно вслед за хозяйкой из дома ушла жизнь.

Перов вошел в зал. Ковер на полу был снова сдвинут и лежал не параллельно половицам. Иван Анатольевич инстинктивно сделал шаг, чтобы поправить его, но тут же заставил себя остановиться. Для чего он это делает? А вот и «стенка», за стеклянными дверцами которой стоит, сверкая чистотой, чайный сервиз, используемый лишь по праздникам. Точнее сказать, раньше использованный, но уже несколько лет томящийся без дела из-за отсутствия двух чайных пар. Одну из них случайно разбил Паша лет пять назад. Иван Анатольевич не смог смириться с тем, что чашек с блюдцами осталось нечетное количество и тайком разбил еще одну пару. Теперь он вспомнил об этом и нахмурился. И какое это имело значение? Откуда вообще взялась эта мания? Отец всегда был по-военному аккуратным, да. И мать тоже чистюля. Была чистюлей. Но не до такой же степени! И на что он потратил свою жизнь? На сдвигание штор? Выравнивание ковров и чашек? Проверку поверхностей на наличие пыли и раскладывание диванных подушек? Он подошел к журнальному столику, на котором стояли рамки с семейными фотографиями. Они всегда казались ему пылесборниками, и он никогда не видел в них какой-либо ценности. Однако сейчас веселые улыбающиеся лица пятилетней давности привлекли его внимание.

Сам Иван Анатольевич заметно изменился – больше морщин на лбу, больше седых волос в черном «ежике». Да и взгляд стал гораздо строже и холоднее. Лариса Андреевна, вроде, особо и не изменилась. Разве что улыбалась чаще, чем теперь. Как давно он не смотрел на нее. Может, и права была мать, что он сам виноват в том, что жена ушла от него. А вот и Пашка – совсем еще пацан. Стоит, улыбается. Уши оттопырены, веснушки покрывают большой нос и щеки, рыжие волосы топорщатся на макушке. Он уже тогда, в двенадцать лет, был долговязым. Такой же разгильдяй, как и сейчас.

Но больше всех изменилась Надя. На фото ей лет девять. Невысокая, худенькая, костлявые плечи, черные волосы собраны в хвостик, челки еще нет. Каким веселым ребенком она была. Смеялась над любой ерундой, всегда такая шумная, рот до ушей. А теперь? Переходный возраст кружит ей голову, она ушла в себя, больше не смеется, ничего не рассказывает. Хотя разве он спрашивал? Когда в последний раз его интересовало, что происходит в жизни его дочери? Вот и сейчас, после похорон, она ушла к матери. Паша тоже свернул куда-то по дороге домой. И вот он, Иван Анатольевич, остался совсем один. Даже злиться не на кого. Некого покритиковать, не на кого излить свой едкий сарказм. Да вроде, как-то уже и не хочется. Ему бы теперь горячего чаю с домашними пирожками, уютного тепла, ласковых, искренних улыбок. Сердце больно защемило. Надо что-то делать, пока еще не поздно. Пока еще можно что-то исправить, вернуть утраченное.

Прошедшие три дня сильно подействовали не только на Ивана Анатольевича, но и на все семейство. Паша старался реже появляться дома. Есть там все равно было нечего, а ходить к матери он так и не захотел. Весь его рацион в эти дни составляли перекусы на скорую руку.

Надя снова помирилась с матерью, но ужасно ревновала ее к Маслову. Два дня после смерти бабушки она ходила обедать к ним. Хотя то количество еды, что она съедала за эти дни, сложно было назвать полноценным обедом. При каждом воспоминании о бабушке ком подступал к горлу. А непослушные слезы все текли и текли, не пересыхая.

Вот и сегодня, после похорон, Надя пришла к матери, но застала в доме гостей.

– Мам, что это такое? – спросила она с негодованием. – У нас же траур!

– Да. У нас да, – ответила Лариса Андреевна, опустив глаза.

Артем Сергеевич уловил хмурый взгляд девушки и направился к ней.

– Надька, ты извини, ладно? Я понимаю, что вам с мамой сейчас не до того, но не мог же я выгнать людей! – он виновато улыбнулся. – В моем-то доме траура нет.

– А с чего бы ему быть, если у вас кроме Полкана никого нет? – выкрикнула Надя и убежала.

– Надь! – только и успела крикнуть ей вдогонку мать.

Стоял самый обычный августовский день. Полуденное солнце ярко освещало двор дома номер двадцать два по улице Южной, проникало сквозь листву соседских яблонь, ложилось круглыми светлыми пятнами на крыльцо. Под забором, в тени, дремала рыжая кошка, лениво прищурив один глаз. У ведра для сбора дождевой воды прыгали воробьи.

Иван Анатольевич, как и его сын, не сильно заботился о том, что ел в эти дни. Подавленное, тяжелое состояние притупляло чувство голода. В горле стоял ком, мешающий даже пить воду, не говоря уже о еде. Вот и сегодня Перов-старший вышел на кухню, уныло волоча тапочки, скорее, по привычке, чем из желания поесть. Он открыл дверцу холодильника и пробежал невидящим взором по полупустым полкам. Затем постоял с минуту в раздумьях и наконец достал банку молока и два яйца – ничего более оригинального, чем омлет, ему в голову не пришло.