Счастье на дне оврага

Глава 30. Иван Анатольевич принимает вызов

Стоял теплый пятничный день – ни жаркий, ни прохладный – самый обычный для середины августа. Осень приближалась все более и более очевидно: кое-где в кронах деревьев и на кустах стала проглядывать желтизна, словно седина в волосах пожилого человека. Пшеница и рожь на полях вовсю колосились на высоких сухих стеблях.

Ночи стали длиннее и холоднее. Иногда столбики термометров опускались до отметки плюс десять градусов. Никто больше не осмеливался купаться в ледяной реке. Молодежь, приехавшая к бабушкам и дедушкам на лето, постепенно стала разъезжаться. Это немедленно отразилось на жизни деревни: ночные посиделки на скамейках прекратились, стайки мопедов больше не собирались у Дома культуры, а дети не гоняли мячи по дороге. Улицы словно осиротели.

Зато местные женщины и старушки были этому только рады: никто не кричал под окнами по ночам, не гонял домашнюю птицу по улицам. Да и цыплята, высиженные в конце весны, окрепли и превратились в молодых тонконогих курочек и петушков.

Однако изменения коснулись не только природы. В этот августовский день в деревне Абдулково можно было наблюдать совершенно невероятную картину.

По улице Южной шел высокий худой мужчина в костюме. В одной руке он держал букет садовых астр и гладиолусов. Другой рукой он беспрестанно поправлял пиджак: то одернет его, то проверит, застегнуты ли пуговицы, то начнет елозить плечами, пытаясь посадить их в плечики. Его черный с проседью «ежик» был аккуратно расчесан, а ботинки начищены.

Иван Анатольевич, не сказав детям ни слова, отправился в парикмахерскую – отвоевывать жену. Только он один знал, каких душевных усилий стоил ему этот шаг. После слов Нади о ценности родных людей что-то больно кольнуло внутри. И он решился.

Через несколько минут он стоял на пороге Дома быта и в сотый раз мысленно повторял заранее подготовленную речь. Неожиданно дверь распахнулась изнутри, едва не ударив его по носу, и на крыльцо вышла Эмма Леонидовна, хозяйка парикмахерской. Она была явно не в духе: лицо красное, ноздри раздуты, между бровями пролегла угрожающая складка. Она тяжело выдувала ртом воздух и обмахивала себя полными руками.

– Уволю к чертовой матери! – прогромыхала она и отшатнулась, увидев Ивана Анатольевича с цветами. – Ого! А вам-то чего?

– Да, ничего. Я так, – промямлил Перов, не зная, как реагировать на столь грубый вопрос в свой адрес.

Однако этим дело не кончилось. Эмма Леонидовна сощурилась, с презрением осмотрела Ивана Анатольевича с головы до ног и остановила взгляд на цветах.

– Мало вам унижений? Еще захотелось? – она с отвращением мотнула головой. – Что за мужики пошли? А я ему еще звонила – думала, помогу человеку, глаза открою. А он! Тьфу! И что нашли в этой замухрышке?

Иван Анатольевич остолбенел от такого напора и даже попытался спрятать букет за спину. Речь, подготовленная по пути, напрочь вылетела из головы.

– Вы… Вы мне звонили? Когда? – спросил он, недоуменно глядя на женщину.

– Эммм, – промычала хозяйка парикмахерской, поняв, что болтнула лишнего. – Я… нет. Я хотела, но не дозвонилась. Идите, идите, заходите, – она вытянула вперед полные руки, подталкивая Перова к двери, и едва слышно пробубнила: – Позорьтесь.

Иван Анатольевич, споткнувшись о порог, робко вошел в Дом быта. Его решимость заметно пошатнулась. Здесь и правда было перед кем позориться: слева из открытой двери ателье доносятся звуки швейной машинки, чуть правее в маленькой каморке сидит сапожник, за ним – отдел тканей. А вот и дверь в парикмахерскую, за ней слышны звуки телевизора и голоса посетителей. Может, и правда, уйти и не срамиться? Ладонь, сжимавшая цветы за спиной, покрылась испариной и зачесалась. И зачем он надел этот дурацкий костюм? Чтобы еще больше выставить себя на посмешище! Да и к тому же вспотел, как конь после забега.

Он обернулся и посмотрел на входную дверь. Она была приоткрыта и звала на улицу, на свежий воздух, к спасению. Но где-то внутри проснулось и заскребло врожденное упрямство. Зря что ли старался, цветы собирал? Если теперь отступит, то действительно будет выглядеть полным дураком. Тем более, начальница жены его видела и так или иначе растреплет каждому встречному о том, как он волочится за «рыжей-бесстыжей». Ладно, будь, что будет. Раз уж пришел, надо доделать начатое.

Неожиданно ему на ум пришли слова матери, которые она всегда повторяла в трудные моменты жизни: «Каждый раз, когда ты начинаешь какое-то дело, Бог посылает препятствия, чтобы проверить твою решимость». Мать всегда была права. Иван Анатольевич глубоко вздохнул и с силой дернул ручку двери.

В небольшой прихожей сидели две женщины в ожидании своей очереди. Когда Перов прямиком направился к двери, ведущей внутрь салона, одна из них недовольно завопила:

– Мужчина, очередь!

– Я не стричься, – бросил Иван Анатольевич через плечо и пошел дальше.

– Да-да, я только спросить, – съязвила вторая посетительница.

Лариса Андреевна стояла спиной ко входу. Перед ней в кресле сидела женщина средних лет. Голова ее была покрыта множеством небольших пластинок из фольги. В соседнем кресле сидел пожилой мужчина с лысиной на макушке. Его обслуживала Эльза – молодая парикмахерша с короткими светлыми волосами. Она строго и внимательно оглядела Перова с ног до головы и закатила глаза.