Счастье тамбовского эдипа

Счастье тамбовского эдипа

Каждый вечер Наталья Сергеевна с сыном Антоном гуляют неспешно под руку по лесопосадке вдоль железной дороги. Обычный маршрут их тянется от дачи до железнодорожного вокзала, где несколько лет назад открылся вещевой и продуктовый рынок.

А по вечерам они играют в карты. В дурачка. Всегда вдвоем.

В последние годы они гостей разлюбили. Если кто из соседей заходил, встречали его любезно, ведь люди интеллигентные, но холодновато, в длинные разговоры не вступали. На вопросы отвечали односложно: «да-нет», сами о житье-бытье заглянувшего к ним не расспрашивали, и он быстро начинал чувствовать, что появлению его не рады, и раскланивался. Два-три таких визита, и сосед навсегда забывал дорогу к их даче.

А между собой во время игры в карты они охотно разговаривали о том, что видели по телевизору или прочитали, вспоминали изредка то время, когда дачу эту летом приходилось делить с семьей сестры. А у нее и муж, и трое детей. От них постоянное беспокойство, суета: шум, гам. Да и муж у сестры малохольный, сорока, как говаривала их деревенская бабушка. Это сейчас он постарел, присмирел, а тогда больше своих детей озоровал: большой хохотун, болтун. Правда, было это давно, очень давно. Уж лет пятнадцать, как годы летят, после смерти отца, когда эта дача досталась по наследству ей, а трехкомнатная квартира в Тамбове сестре, ни зять, ни племянники, которые давно выросли, имеют свои семьи, да-да, пятнадцать лет сюда не заглядывали. И слава Богу, покойней без них, без лишних проблем. Правда, тьфу-тьфу, в последнее время заботы обходят их дом стороной. Сын всегда рядом, пенсию не задерживают, да и подработать иногда удается. Разве много им надо для покойной жизни? Хлеб есть, молоко-колбаска всегда на столе, и пивко в доме не переводится.

Наталья Сергеевна, тасуя карты, она осталась в «дурачках», с тихой улыбкой смотрит, как сын, Антон, неторопливо наливает в тонкий стакан пиво из бутылки. Пиво пенится, нежно шипит.

Тихо в комнате, покойно. Свет от настольной лампы мягко освещает потемневшие от времени бревна стены, на которой в рамках висят фотографии. По ним можно прочитать всю историю их семьи. Особенно много фотографий Антона. Вот он у нее на руках, грудничек, а вот делает первые шаги, здесь с букетом цветов — это когда он в первый класс пошел, а тут уже с усиками, десятиклассник. Тогда он помнится, в первый раз влюбился в ПТУшницу какую-то, и сразу жениться на ней вздумал. Хорошо, что воспитала она его умело: спокойным, рассудительным, добрым, честным, научила делиться с ней всеми своими сомнениями, заботами, тревогами. И в тот раз он, стесняясь, краснея, рассказал о своей первой ночи с женщиной, с этой ПТУшницей, как он опозорился сначала, а потом у него все получилось. Слава Богу, к тому времени она уже была опытным педагогом, кандидатом педагогических наук, нашла слова, интонацию, чтобы ободрить сына, сумела тонко, — деликатно, нежно разъяснить ему, что ничего особого с ним не произошло, что в первый раз так бывает со всеми. Все хорошо, все очень хорошо! И не надо жениться, никто в таких случаях не бежит в загс.

— А как же, мама, ты говорила, что мы всегда в ответе за тех, кого приручили! — возразил ей Антон с сомнением в голосе.

— Верно, верно я говорила. И опять повторю: мы все в ответе за того, кого приручили. Но у тебя не тот случай! Разве ты ее приручил? Если все было так, как ты мне рассказал…

— Так, так, — закивал он.

— Ну вот, в таком случае скорее она тебя приручила, чем ты ее. Ты у нее не был первым и, конечно, не станешь последним, даже если на ней женишься. Она хороший человек, я верю, верю тебе, просто у нее характер такой. Она не виновата в этом, родилась такой. Ты у нее не первый и не последний, и с этим ничего сделать нельзя. Возможно, сейчас, когда мы с тобой разговариваем, она с кем-нибудь другим тоже самое делает…

— Мама, мамочка! — схватился Антон за голову. — Что ты говоришь? Это неправда, неправда! Скажи, что неправда!

— Сыночек, — нежно заворковала она, прижимая голову Антона к своей груди. — Какой же ты еще наивный ребенок, добрый, романтичный. И это хорошо, хорошо. Циником еще успеешь стать. Оставайся таким подольше.

Антон молчал некоторое время, дышал ей в грудь, потом спросил нерешительно:

— Ты считаешь… я должен ее бросить?

Она поняла, что, если сейчас потребует от него бросить беспутную девчонку, он будет еще сильнее тянуться к той, а доверие сына растает навсегда, и сказала нежно:

— Почему ты должен ее бросать? Пока тянет к ней, не бросай. Со временем и умом и сердцем сам разберешься.

— Мамочка, какая же ты у меня замечательная! — воскликнул он. — Вот бы мне жену такую!

— Не суетись, ищи! — засмеялась она, отстраняя руками его голову от своей груди. И поцеловала в лоб.

Следующие дни, когда он возвращался домой поздновато, она заговорщически улыбалась ему, спрашивала:

— Все в порядке?

— О,кей, мамочка, о,кей! — сиял он.

А через месяц, а может быть, и два, теперь не помнится, пришел домой хмурым, вялым. В тот вечер она была особенно предупредительна с сыном, нежна, деликатна, и он не выдержал, воскликнул горько, со слезами и ткнулся ей в плечо по-детски:

— Как же ты, мама, была права!

— В чем? — сделала она вид, что не понимает, что он имеет в виду, поглаживая поощрительно его по спине.

— А с той девчонкой… Сучка она!

— Что ты!? — стукнула она легонько кулаком по спине. — Не смей говорить так. Она не виновата, что родилась такой…

— Мама, неужели они теперь все такие! — горько выдохнул он.

— Не думай так. Я же, ты видишь, не такая. И девчонку не осуждай. Нет ее вины, что именно ты на ее пути встретился, такой неопытный, романтичный. Ей нужен иной, такой, как она. Дай Бог встретить ей такого, и она будет счастлива. Не осуждай ее, она не виновата! — снова повторила она, радуясь, что эта любовная история сына завершилась.

Погрустил тогда Антон неделю и забылся, оживился, стал прежним. Лет пять потом не заговаривал о женитьбе. Только после университета однажды сказал с застенчивой улыбкой: