Счастье в режиме ожидания

Пролог

Вы когда-нибудь мечтали услышать: «Выходи за меня»?

Нет, правда. Это ведь должно быть кульминацией, да? Пик. Апофеоз всего этого сладкого безумия под названием «отношения». Мурашки по коже, слёзы счастья, дрожащие руки, которые пытаются надеть кольцо на нужный палец.

Я вот — нет.

Для меня эти слова — не предложение. Это приговор. Пункт «Б» в договоре с дьяволом, который я по глупости подписала, сама того не зная. А может, и зная. В один проклятый, совершенно идиотский день.

Но в тот вечер, пять лет назад, я об этом ещё не догадывалась. Я просто сидела на свадьбе старшей сестры и мечтала о том, чтобы оказаться где угодно, только не здесь. В идеале — на городском пляже, под шум намывного песка и крики чаек, с книгой в одной руке и коктейлем в другой. Вместо этого я оказалась в пудровом аду зала ресторана «Золотой», с бокалом шампанского, который мне, семнадцатилетней, дозволили исключительно для вида и под бдительным оком матери.

Пузырьки игристого приятно щекотали горло, создавая иллюзию лёгкости. Но даже они не могли скрасить кошмар происходящего. Свадьба Маринки. Три месяца ада в виде ежевечерних скандалов, которые она и её жених Игорь устраивали у нас в квартире. Пять лет отношений — и они ссорились из-за оттенка кружева на подвязках и формы лепестков роз в букете. Это было похоже на плохую репетицию спектакля, где все актёры ненавидят друг друга, но вынуждены играть влюблённых.

Моя роль в этом спектакле была особенно унизительна: главная цветочница. В платье «поросячьего» розового — да, именно такого оттенка, который заставляет задуматься о состоянии души у дизайнера, — и с юбкой-пачкой, от которой веяло дешёвым детсадовским утренником. В довершение всего — огромная корзина лепестков, которую мне вручили как символ моего бесславного участия. Я чувствовала себя не девушкой на свадьбе сестры, а клоуном, которого выкатили для разминки зала.

Церемония, слава всем богам, закончилась. Я отползла в дальний угол, к столику у самого выхода, где уже обосновался мой сообщник по несчастью — пацан лет тринадцати, сын какой-то тётушки. У него в глазах читалась та же животная тоска, что и у меня. Мы молча играли в крестики-нолики на салфетке, ставя на кон украденные со сладкого стола конфеты. Время от времени я краем глаза ловила на себе ледяной материнский взгляд и делала глоток лимонада, прикидываясь пай-девочкой.

И вот настал момент. Тамада с накачанными губами и голосом торговца на рынке взобралась на сцену.

«А теперь, дорогие гости, незамужние красавицы — приглашаем вас в центр зала! Невеста готова расстаться со своим букетом счастья!»

Зал взорвался визгом. Казалось, бросились все — от шестнадцатилетних кузин до почтенных тётушек за шестьдесят. Я даже не пошевелилась, уткнувшись носом в салфетку с нарисованным полем боя.

— Ну что, все собрались? — проорала тамада, зажмурившись от восторга.

— Всё! — взвизгнул хор.

— Не все! — знакомый, пронзительный голос разрезал воздух.

Моя мать. Она стояла рядом со сценой и делала тамаде выразительные знаки глазами, явно указывая на меня. Предательница.

— Настенька, выходи, не стесняйся! Давай к нам!

Я замотала головой, пытаясь провалиться сквозь пол. Но тамада была уже рядом. Ее рука с длинным маникюром впилась мне в запястье и потащила, как на плаху. Толпа расступилась, впихнув меня на самую обочину. Я стояла, сгорбившись, чувствуя, как пудровое платье душит меня.

— Три! Два! Один!

Что-то тяжёлое и пахучее ударило меня по макушке. Инстинктивно я поймала падающий предмет. В руках оказался миниатюрный Маринкин букет. Гвоздики, розы, гипсофила. Колючий, пахнущий холодильником и тоской.

Под оглушительные аплодисменты тамада нараспев пророчила мне скорую любовь и счастливое замужество. Я демонстративно закатила глаза. «Нафиг надо», — прошептала я себе под нос, глядя на эти увядающие цветы.

Рядом стояла моя десятилетняя племянница, смотрящая на букет с обожанием и обидой. Я протянула ей этот ненужный символ.

— На, Кать, забирай. Серьёзно.

Она просияла, как ёлка на Красной площади. Я уже развернулась, чтобы бежать к своему столику и забыть этот день как страшный сон, как кто-то дотронулся до моего локтя. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Так просто счастье своё отдаёшь, девочка? Пожалеешь. Дело-то сделано.

Я обернулась. Передо мной стояла старушка. Такая, каких, казалось, уже не осталось. Её лицо было изрезано морщинами, но не дряблое, а какое-то… собранное. Платиновые волосы, были убраны в безупречный, тугой пучок. На губах — яркая, почти алая помада, которая не кричала, а подчёркивала. Она была в элегантном кружевном платье цвета спелой вишни. И смотрела на меня с такой пронзительной, всепонимающей иронией, что мне стало не по себе.

Она взяла букет из рук ошалевшей Кати.

— Ещё рано тебе, птенец. А вот тебе — в самый раз. — Она протянула цветы обратно мне. Её голос был низким, бархатным, с хрипотцой.

— Нет уж, спасибо, — я фальшиво рассмеялась, пытаясь скрыть внезапный озноб. — Как будто без этого «веника» счастливой не станешь. Глупости.

Она улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз, которые остались холодными и изучающими.

— Ну попробуй. Попробуй пожить без него. А не получится — приходи, заберёшь. Я сохраню. — Она наклонилась к букету и глубоко вдохнула и забрала цветы из моих безвольных рук. — М-м… Как пахнет… твоё счастье. Была бы помоложе — себе бы оставила.

И, не попрощавшись, развернулась и растворилась в толпе гостей, будто её и не было.

«Кто это вообще?» — пронеслось в голове. Я пробилась к матери, цепляясь за её рукав.

— Мам, ты видела ту старушку? В бордовом, с красной помадой? Кто это?

Мама обняла меня, пахнущая шампанским и духами.

— Какую старушку, Настюш? Тебе, по-моему, хватит того шампанского. Один фужер, а уже галлюцинации.

— Да нет же! Она вот только что… — Я встала на цыпочки, вглядываясь в зал. Её нигде не было. Ни у столов, ни на танцполе. Она исчезла.