Счет за ошибку

Глава 2

Тишину разорвал не звонок, а настоящая трель, металлическая и требовательная. Алиса вздрогнула, и кулон выскользнул из её пальцев, глухо ударившись о линолеум. Она смотрела на телефон, как загипнотизированная. Экран светился именем «Катя». Единственный мост, ещё не сожжённый, в мир, где у неё было имя, а не долговая нагрузка.

Она подняла трубку, и прежде чем успела что-то сказать, в неё ворвался сдавленный, быстрый голос подруги:

«Лик, слушай, у меня есть пять минут, пока он в душе. Ты сейчас сидишь в своей конуре и смотришь в потолок? Прекращай. Я нашла вариант. Единственный. Ты либо плюнешь на свою гордость, либо тебя сотрут в порошок эти пиявки. Выбирай».

Гордость. Смешное слово. Оно рассыпалось вместе с её кредитной историей, как труха. Но что-то внутри всё ещё сжималось в тугой, болезненный комок при мысли о том, что предложит Катя. Подруга работала в «индустрии развлечений» уже два года, и её предложения никогда не были связаны с офисной работой.

«Я слушаю, — выдавила Алиса, и её голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

«Mirage, — выпалила Катя, понизив голос до шёпота. — Ты слышала о нём?»

Слышала. Кто в городе не слышал? Это было не просто название, это было явление. Место из глянцевых сводок светской хроники, призрак, возникающий в разговорах с придыханием или с презрительной усмешкой. Храм ночи, куда вход охранялся строже, чем в некоторые министерства.

«Я… слышала, — осторожно сказала Алиса.

«Там ищут новых девушек. Срочно. Одна улетела с олигархом в Монако, другую… ну, не важно. Есть вакансия. Деньги… Лик, ты за месяц там сможешь заработать то, на что копила бы год, разнося эти свои договоры. Может, хватит откупиться от самых злых».

Животный инстинкт выживания, тупой и настойчивый, рванулся вперёд, приглушая всё остальное. Деньги. Быстрые деньги. Единственное лекарство от её растущего, как опухоль, долга. Но следом, холодной лавиной, накатил страх. И не просто страх — унижение, острое и жгучее, как пощёчина.

«Кать… ты же понимаешь, что ты предлагаешь. Я юрист, я…

«Ты была юристом! — резко перебила её Катя. — А сейчас ты — должник с испорченной историей, которому ни одна контора даже секретаршей не возьмёт. Я не предлагаю тебе торговать телом. Там не бордель. Там платят не за постель, а за иллюзию. За умение её создать и держать. Ты умная. Ты выучишься».

«А если… если меня узнают?» — прошептала она самое страшное.

На том конце провода наступила пауза.

«Узнают. Рано или поздно. Но в «Mirage» ходят не те, кто сидит в твоих бывших конторах. Это другой мир. И самое главное… — Катя сделала вдох. — Им управляет он. Максим Громов».

Имя прозвучало в тишине комнаты как взрыв. Воздух вырвало из лёгких. Алиса схватилась за край стола, чтобы не упасть.

«Почему ты молчишь? — торопливо зашептала Катя. — Это же твой шанс! Да, будет адски больно и унизительно. Но ты сможешь поговорить с ним! Он не монстр, Лик, хоть и стал… другим. Он бизнесмен. Холодный, жёсткий. Но он может дать тебе работу. Или вышвырнет вон. Пятьдесят на пятьдесят. Но это лучше, чем стопроцентное сползание на дно здесь, в одиночку!»

Логика была железной. Беспощадной. Гордость или жизнь. Достоинство или возможность дышать без страха, что завтра выбьют дверь.

«Что… что нужно сделать?» — спросила Алиса, и её собственный голос показался ей чужим, плоским.

«Прийти. Сегодня. К девяти. Чёрный вход со стороны переулка. Спросишь Веронику. Скажешь, что от Кати. И… приведи себя в порядок. Там с первого взгляда решают».

Разговор оборвался. Алиса опустила телефон. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — густой, звенящей от принятого решения. Решения шагнуть в пропасть.

Она подняла кулон, всё ещё лежавший на полу. Треснутая эмаль, смеющиеся лица. «Летопись шрамов». Сегодня к этой летописи прибавится самая позорная страница.

Она побрела в ванную. Лампочка мигала, отбрасывая нервные тени. Она включила воду, умыла лицо, но отражение в потрескавшемся зеркале не стало чище. Это было лицо не юриста, не невесты олигарха. Это было лицо загнанного зверя. Глаза — слишком большие, с тёмными кругами. Кожа — бледная, почти прозрачная. Страх и решимость вели в них тихую, безумную войну.

Она открыла косметичку — последний клочок её прежней, «блестящей» жизни. Дорогие крема, тени, помады. Инструменты для создания маски благополучия. Теперь они должны были создать другую маску. Маску Лики. Девушки без прошлого, готовой на всё.

Она нанесла тонал, пытаясь скрыть следы бессонных ночей. Подвела глаза, делая взгляд не выразительнее, а глубже, нечитаемым. Нанесла помаду — не яркую, а приглушённого, телесного оттенка, который не кричал, а намёкивал. Каждое движение кисточки было похоже на наложение грима для выхода на сцену, где главная роль — самоуничижение.

«Мы носим маски так долго, что они прирастают к коже, — вспомнила она строчку из какого-то старого стихотворения. — И тогда самый страшный грим — попытка снять их, обнажив то, чего уже нет».

Того, что было — Алисы Соколовой, подающего надежды юриста, — уже не было. Оставалась только оболочка, которая должна была научиться изгибаться под новые правила.

Она надела единственное, что, как ей казалось, могло сойти за «подходящее» — простое чёрное платье, не откровенное, но и не строгое. Оно висело на ней мешком. Она выглядела не соблазнительницей, а жертвой, приготовленной для заклания. И в этом была своя, извращённая правда.

Перед выходом она снова взглянула в зеркало. Трещина на стекле рассекала её отражение надвое, точно повторяя трещины на эмали кулона. Одна половина лица казалась прежней, почти знакомой. Другая — искажённой, чужой. Готовой стать Ликой.