Счет за ошибку

Глава 7

Её вызвали к нему на следующее утро. Не после смены, не днём, а именно утром — в тот странный, подвешенный час, когда «Mirage» был не просто закрыт, а словно вымер. Шторы наглухо задернуты, основное освещение погашено, только тусклая подсветка у пола отмечала путь сквозь лабиринт пустых залов. Воздух, обычно густой от духов, табака и возбуждения, теперь был стерилен, холоден и пах озоном, чистящими средствами и тишиной. Это была тишина не отдыха, а затаившегося хищника, тишина, которая звенела в ушах громче любой музыки.

Вероника провела её тем же путём, но на этот раз её молчание было не просто профессиональным, а почти пугающим. Она шла впереди Алисы, её высокие каблуки отстукивали по полированному бетону резкий, безжалостный марш, и Алиса ловила себя на мысли, что идёт на расстрел. «Он не спал, — бросила Вероника через плечо, не замедляя шага. Её голос был низким, лишённым интонаций. — И когда он не спит, а особенно когда не спит после таких ночей, он становится… пунктуален. До жестокости. Так что слушай, кивай и не вздумай спорить. Сегодня твой рот должен быть нужен только для того, чтобы говорить «да» и «поняла». Всё остальное — самоубийство».

Они остановились у знакомой матовой двери. Вероника постучала — два коротких, отрывистых удара — и, не дожидаясь ответа, открыла её, пропуская Алису внутрь. «Не дольше пятнадцати минут», — тихо сказала она ей в спину, и дверь мягко закрылась, отрезав последний путь к отступлению.

Кабинет был залит холодным, пепельным светом пасмурного утра. Город за огромным окном казался вымытым, бесцветным, словно акварельный рисунок, по которому провели мокрой тряпкой. Максим стоял спиной к двери, у стеклянной стены, но не смотрел наружу. Он был неподвижен, его внимание, казалось, было поглощено каким-то внутренним диалогом. На нём не было пиджака, темно-серая рубашка с расстёгнутыми на груди двумя пуговицами открывала тёмную цепочку с каким-то абстрактным, матовым кулоном. Рукава были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья и дорогие часы с чёрным циферблатом. Он казался усталым, но эта усталость была особого рода — не расслабленной, а сжатой, как стальная пружина, на которую положили неподъёмный груз. В его прямой спине, в напряжённых мышцах плеч читалось напряжение прошедшей ночи, невысказанные слова, невыпущенный гнев, который теперь искал себе цель.

Он не обернулся, когда она вошла. Даже не пошевелился.

«Закрой дверь, — прозвучал его голос, хриплый от бессонницы и, возможно, от чего-то покрепче утреннего кофе. — И сядь. Не на тот диван. Сюда». Он наконец повернул голову, указав подбородком на то самое низкое кожаное кресло напротив его монолитного стола. Кресло просителя. Кресло подсудимого.

Алиса опустилась на край, чувствуя, как её сердце начинает отчаянно, гулко колотиться где-то в основании горла, мешая дышать. Она сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали. Он дал ей помучиться в этой гнетущей тишине целую вечность — минуту, две, может, пять. Время в этом кабинете текло иначе, растягиваясь, наполняясь гулом её собственной крови в ушах. Наконец, он медленно, с почти театральной неспешностью, повернулся к ней всем телом. Его лицо в холодном утреннем свете казалось высеченным из серого мрамора: резкие, знакомые черты, запавшие глаза с синевой под ними, плотно сжатые губы. Но взгляд… взгляд был живым, острым, как отточенное лезвие, прошедшее через пламя и лед. В нем не было сонной туманности. Была болезненная, кристальная ясность.

«Вчерашнее мелодраматическое представление у столика номер семь, — начал он без каких-либо предисловий, вежливостей или намёков на светскую беседу. — Было, безусловно, увлекательным с точки зрения изучения человеческой натуры в условиях стресса. Но с профессиональной, управленческой и, не побоюсь этого слова, эстетической точки зрения — абсолютно неприемлемым. Я не содержу свой клуб для того, чтобы в нём устраивали публичные разборки бывших супругов, превращая мой танцпол в арену для выяснения отношений, от которых пахнет дешёвым парфюмом и ещё более дешёвыми амбициями».

Он выпрямился и начал медленно обходить стол, приближаясь к ней. Каждый его шаг был мерен, тяжёл, полон нерастраченной энергии.

«Поэтому, чтобы подобные инциденты не повторялись и чтобы ты наконец поняла, в какую игру ты села играть, — правила. Их немного. И они — железные.».

Он остановился прямо перед ней, заслонив собой свет от окна, превратившись в высокий, давящий силуэт.

«Правило первое. На территории «Mirage», в его стенах, в его воздухе, в его отражениях в зеркалах — ты Лика. Точка. Никаких Алис. Никаких Соколовых. Никаких полунамёков, вздохов или случайных оговорок о том, кем ты была, где училась, за кого выходила замуж и на ком развелась. Твоё прошлое, твоё имя, твоя биография — сгорели. Пепел выметен, упакован в урну и выброшен в мусоропровод истории. В твоей новой жизни есть только сегодняшняя смена и завтрашняя. Понятно?»

Она кивнула, слишком напуганная, чтобы вымолвить слово. Казалось, если она откроет рот, из него вырвется только стон.

«Я не увидел кивка, — сказал он ледяным тоном. — У меня проблемы со зрением по утрам. Ответь. Понятно?»

«Да», — прошептала она, и голос сорвался на хрип.

«Громче.».

«Да. Понятно».

«Хорошо. — Он сделал шаг в сторону, скрестив руки на груди, и его взгляд стал ещё более пронзительным. — Правило второе: личные разговоры, ностальгические вздохи, взаимные упрёки и прочие душевные сантименты остаются за дверью. За чёрным ходом. В том убогом мире, от которого ты сюда приползла. Если кто-то из твоего прошлого, твоего сомнительного настоящего или, боже упаси, будущего — попытается заговорить с тобой здесь, на моей территории, ты делаешь следующее. Ты улыбаешься самой бессмысленной, самой профессиональной улыбкой. Говоришь: «Извините, я работаю, не могу отвлекаться». И уходишь. Не отворачиваешься. Не косишься. Уходишь. Если не уйдёшь — уволю. Если вступишь в диалог, даже на одну реплику — уволю без выходного пособия. Если посмотришь на него так, как смотрела вчера — с этой смесью животного ужаса, стыда и, прости господи, детской надежды в глазах, — уволю на месте, не выплатив ни копейки, и лично прослежу, чтобы ни одна приличная контора в этом городе тебя больше не взяла. Потому что вчерашний твой вид, это твое выражение лица, — оно выглядело настолько мерзко, таким жалким и таким… знакомым, что мне до сих пор физически хочется отдраить пол в том месте, где ты стояла, хлоркой и огнём. Чтобы выжечь этот образ из памяти моего заведения».