Считай до десяти

Дышать рядом

Утро началось с навязчивого звона будильника, будто кто-то с глупым упорством бил ложкой по её нервам. Лика медленно открыла глаза и уставилась в потолок, будто надеялась найти там ответ, зачем вообще снова наступил этот день. Под рёбрами тянуло знакомой тяжестью — глухой, вязкой тревогой, от которой хотелось завернуться в одеяло и исчезнуть. Телефон лежал рядом, экран чёрный, равнодушный. Неизменный. Она даже не потянулась к нему — боялась. Вдруг там… Нет, там, конечно же, ничего не было. И правильно.

В классе пахло чем-то резким — пылью, нагретым пластиком, фломастерами. Она выбрала своё привычное место у стены, где можно было упереться плечом в холодную штукатурку и казаться невидимой. Сосредоточиться. Выжить.

Макс вошёл, как ни в чём не бывало, и, не сбавляя шаг, плюхнулся рядом. Та же ухмылка, тот же тон, как будто вчерашнего вечера вовсе не существовало.

— Привет, — бросил он небрежно, как будто между ними по-прежнему ничего не было — ни слов, ни взглядов, ни уязвлённого молчания.

Лика не обернулась.

— Ну здравствуй, звезда школьного театра. Или теперь уже и главный герой чужих романов?

Она старалась, чтобы голос звучал насмешливо, почти безразлично. Почти. Но каждая буква царапала горло изнутри.

Он хмыкнул, не удостоив её даже попытки оправдаться.

— Ты всегда такой... многозадачный? — продолжила она, глядя прямо в тетрадь, в тугую сетку клеток, будто хотела спрятаться внутри них. Но всё её тело было натянуто, как струна.

— Это ты сейчас о чём? — его голос прозвучал ближе. Слишком. Он наклонился, и Лика поймала знакомый запах — мята, стиранная футболка, и что-то смутно родное, что до боли хотелось вытравить из памяти.

— О твоих талантах. Очаровать. Впечатлить. Испариться. Всё сразу. Удобно, наверное.

Он прищурился, но не отшатнулся.

— Лика, что за детский сад?

— Детский сад? — она резко повернулась, и в голосе её зазвенела обида, будто стекло под ногой. — Я вчера не стояла у выхода с глазами на пол-лица. Это был ты, Макс. Ты с ней.

— А тебе-то что? — сказал он, и в его голосе вспыхнуло что-то дерзкое, почти злое. — Ты же ни при чём, правда?

В классе повисла тишина, такая плотная, что каждый шорох стал оглушительным. Даже скрип ручки на соседней парте казался выстрелом. Несколько человек обернулись. Учитель оторвался от журнала и нахмурился.

— Макарова. Артёмьев. После урока останьтесь. Похоже, вам есть что обсудить вне моего предмета.

Лика сжала зубы и опустила взгляд в тетрадь. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Сердце стучало, словно хотело вырваться из клетки, не от страха, нет, от ярости, горечи, чего-то, что она так и не научилась называть. Но она осталась сидеть. И он тоже.

Когда прозвенел долгожданный звонок, ознаменовавший конец последнего урока, все с облегчением потянулись к дверям. Все кроме них. Макс сидел, упрямо глядя в окно, сжав губы в тонкую линию. Лика рядом, сжимающая в пальцах ручку так, словно та в чём-то провинилась.

Учитель литературы, мужчина в возрасте с вечно насмешливым выражением лица, задержал их у двери, будто дожидаясь, пока класс опустеет. Потом, сложив руки за спиной, сделал несколько неторопливых шагов в их сторону, остановился и прищурился.

— Признаюсь, — начал он задумчиво, — давно не видел, чтобы кто-то из моих учеников спорил с таким остервенением, особенно на тему «значения античной трагедии». Вы двое умудрились совместить Шекспира с личными разборками. Поздравляю.

Макс шумно выдохнул, откровенно демонстрируя раздражение.

— Мы просто не сошлись во мнениях, — буркнул он, не глядя на Лику.

— Да уж, твои мнения разносились по всему классу, — язвительно ответила она. — В следующий раз принесу беруши.

Учитель поднял бровь, но не вмешался. Он дождался, пока между ними снова возникнет тишина, и произнёс:

— Раз уж вы так рвётесь высказываться, предлагаю вам заняться делом. Вместе. Для пользы школы и вашего мирного сосуществования.

Лика прищурилась:

— Вместе? С ним?

— Именно. Стенгазета. Театральная. К премьере. Макс, ты, говорят, теперь в курсе, как у нас тут всё устроено, — он многозначительно кивнул. — А ты, Лика, у нас, как я понял, главная муза сцены. Вот и создайте нечто великое. Вдвоём. Сегодня. И не уйдёте, пока не покажете хотя бы эскиз.

Макс скривился:

— А можно мне… не быть частью… этого?

— А можно мне взять отпуск за вредность? — парировала Лика, глядя прямо на него.

Учитель усмехнулся, открывая тетрадь.

— У вас час. Материалы в шкафу. Постарайтесь не сжечь друг друга. Хотя бы в прямом смысле.

Он вышел, оставив за собой тишину и натянутое напряжение, от которого воздух будто стал гуще.

Макс тяжело вздохнул и, наконец, посмотрел на Лику:

— Ты серьёзно будешь вот так со мной разговаривать весь час?

— А ты серьёзно думаешь, что заслужил улыбки после вчерашнего?

Он прикусил щёку изнутри, сдерживая ответ, и молча пошёл к шкафу за ватманом и фломастерами. Лика осталась стоять посреди класса, стискивая в пальцах край стола.

— Надо нарисовать заголовок, придумать текст… ты умеешь рисовать? — спросила она, не поднимая глаз.

— Ну, не хуже, чем ты умеешь не закатывать глаза, — буркнул он, криво усмехаясь.

Лика резко подняла голову, но вместо привычной язвительности в его лице вдруг показалась усталость. Или это она просто слишком злилась, чтобы понять. Она отвернулась, глядя на заголовок “Театр и мы”, и скривилась.

— Ты вообще чего приперся вчера на репетицию? — вырвалось у неё.

Макс замер, отложил ручку. Помолчал.

— Глеб позвал. Сказал, будет весело. Он не соврал. Особенно концовка. — Он посмотрел на неё искоса. — Ты хорошо играешь.

— Спасибо, — коротко бросила Лика, чувствуя, как в груди поднимается знакомый жар. — А потом тоже было весело, да?

— Ты про ту девочку? — Он усмехнулся, но на этот раз как-то тихо. — Ничего особенного.