Сдаться, чтобы выжить

ПРОЛОГ. Кровь и шелк

Я никогда не думала, что смерть пахнет так сладко.

Запах сигар смешивается с ароматом дорогого парфюма, который кто-то разлил на ковер. И поверх всего этого — металлический, ржавый привкус крови. Она еще не высохла. Она липкая, теплая, она проступает сквозь ворс персидского ковра, которым устлан пол в этом кабинете. Я чувствую ее подошвами босых ног. Мои пальцы подгибаются от холода мрамора, на который я ступаю, когда меня вводят в комнату.

Я босиком. Они забрали мои туфли еще в коридоре. Забрали мое пальто. Забрали мою сумку, мой телефон, мои документы. Забрали все, что делало меня человеком. Оставили только это платье — черный шелк, слишком короткий, слишком прозрачный, слишком откровенный. Я вижу свои соски сквозь тонкую ткань. Они затвердели от холода — или от страха. Я уже не различаю.

Вокруг меня — мужчины. Шестеро. Все в черных костюмах, с одинаковыми, безэмоциональными лицами. Их глаза скользят по моему телу, как щупальца. Оценивают. Взвешивают. Раздевают. Я чувствую их взгляды на своей груди, на бедрах, на том месте между ног, которое прикрыто лишь тонким слоем шелка. Я слышу, как один из них, молодой, с бычьей шеей, тихо смеется и шепчет соседу:

— Хороший товар. За такую можно и миллион отдать.

— Тихо, — отвечает второй. — Это не товар. Это плата.

Я хочу сжаться в комок, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но мои ноги не слушаются. Они идут вперед, потому что огромная ладонь одного из охранников лежит у меня на спине, подталкивая, направляя. Прямо к дубовому столу. Прямо к нему.

Захар Воронцов.

Он сидит во главе стола, откинувшись на спинку кресла. Тени от настольной лампы с зеленым абажуром падают на его лицо, делая его похожим на статую — высеченную из гранита, холодную, безжалостную. Шрам рассекает левую бровь, придавая его лицу вечно хмурое, злое выражение. Волосы темные, зачесаны назад, открывая высокий лоб. На скулах — синеватая щетина, которая делает его старше, грубее, опаснее.

Он не смотрит на меня. Он смотрит в бумаги, разложенные перед ним на столе. Длинные пальцы с побелевшими костяшками сжимают ручку, скользя по строчкам. Он что-то пишет, медленно, с нажимом. Я слышу скрип пера о бумагу. Этот звук заполняет всю комнату.

Я замираю в двух метрах от стола. Охранник убирает руку с моей спины, отступает назад, сливаясь с тенью. Я остаюсь одна. Посередине комнаты. Перед ним. Как приговоренная.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли. Это единственное, что я могу контролировать — эту боль. Свою.

Захар поднимает голову.

Мир замирает.

Его глаза — лед. Серый, холодный, как зимнее море. В них нет ничего человеческого. Ни тепла, ни жалости, ни даже простого любопытства. Только оценка. Как у хирурга, который смотрит на вскрытый труп и решает, с чего начать.

Он закрывает папку. Кладёт ручку на стол. Затем медленно, вальяжно, как леопард, поднимается из кресла. Он огромен. Я знала, что он высокий — видела его фото в новостях, на деловых порталах. Но вживую он кажется гигантом. Под два метра. Широкие плечи, мощная грудь, обтянутая белой рубашкой. Рукава закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые темными волосами и тонкими белыми шрамами — старыми, зажившими, но оставшимися навсегда.

Он обходит стол. Каждый его шаг отдается в моей груди глухим стуком. Он приближается, и я чувствую жар его тела за метр до того, как он останавливается напротив меня. Он выше. Намного выше. Я вынуждена задирать голову, чтобы видеть его лицо.

— Подойди, — говорит он.

Голос низкий, бархатный, с хрипотцой. В нем нет просьбы. Это приказ. Приказ, от которого воздух в комнате становится гуще, тяжелее.

Я делаю шаг. Второй. Ноги ватные, колени подгибаются. Я чувствую, как платье скользит по бедрам, обнажая кружево трусов. Я слышу, как один из мужчин позади меня сглатывает. Захар перехватывает этот звук и на секунду поворачивает голову в сторону охранника. Того, кто смеялся. Взгляд Захара — лезвие. Охранник бледнеет, опускает глаза.

— Твой отец, — говорит Захар, возвращая внимание ко мне. — Андрей Соколов. Он задолжал мне три миллиона долларов.

Он делает паузу. Я молчу. Язык прилип к небу.

— Он сбежал, — продолжает он, делая шаг вокруг меня, как волк вокруг раненой лани. Я чувствую его дыхание на своей шее, когда он обходит меня сзади и останавливается прямо за моей спиной. — Оставил тебя как залог. Бросил. Продал. Знаешь, что я обычно делаю с залогами?

Я слышу его голос над своим ухом. Теплый воздух касается мочки. Я вздрагиваю, не в силах сдержать дрожь.

— Нет, — выдавливаю я. Голос чужой, хриплый, пересохший.

— Я не слышу ответа, — шепчет он. — Ты немая?

— Нет.

— Тогда на колени, — рявкает он.

Звук его голоса — как удар хлыста. Мои ноги подкашиваются сами собой. Я падаю на колени. Паркет больно врезается в кожу. Я чувствую, как холодный пол обжигает коленные чашечки. Я смотрю в пол, на темные разводы, которые оставляют мои слезы, капающие с ресниц.

Он снова обходит меня. Теперь он стоит передо мной. Его туфли — черные, начищенные до зеркального блеска, с острыми мысами — касаются моих пальцев ног. Я вижу свое отражение в лакированной коже. Искаженное, расплывчатое, смешное.

Он опускается на корточки. Теперь мы на одном уровне. Его лицо в сантиметре от моего. Я чувствую запах его дыхания — мятный леденец и виски. Он протягивает руку, сжимает мои волосы на затылке. Пальцы вплетаются в пряди, дергают, заставляя меня запрокинуть голову. Я смотрю в его глаза.

— Ты красивая, — говорит он. Голос тихий, почти нежный. Но в этой нежности — смерть. — Очень красивая. Длинные волосы, светлые, как спелая пшеница. Глаза — голубые, как небо. Кожа — белая, фарфоровая. Это дорогой товар. Я мог бы продать тебя в бордель. Сделать из тебя элитную шлюху для своих партнеров. Ты быстро окупишь долг твоего отца.

Он проводит большим пальцем по моей губе. Я чувствую шершавую кожу, нажим.