Сделка

Пролог. Кровь и честь

Лондон, особняк Стэндбриджей, октябрь 1814 года

Бал в честь объявления помолвки полковника Натаниэля Данбара, герцога Стэндбриджа, и леди Виктории Данбар собрал половину лондонской знати. Люстры сияли, оркестр играл, дамы в шелках перешептывались за веерами, а мужчины обсуждали цены на хлеб и слухи о том, что Бонапарт на Эльбе скучает по свободе.

Майор Николя Данбар, виконт Роусли, стоял у колонны с бокалом, который так и не поднес к губам. Светлые волосы, светлые, почти прозрачные, — он был светлее всех в этой семье, где у матери и брата были каштановые волосы, а у отца — русые. Только сестра Аделина, младшая, унаследовала тот же оттенок, что и он. Мать когда-то называла его «мой маленький нормандский принц», и в этом прозвище была и ласка, и вина — за те месяцы, что он провел в Париже один, пока она спасала старшего.

Серебристые глаза Николя, такие же, как у Натана, смотрели на брата и на женщину, которую он любил с шестнадцати лет. Но если у Натана взгляд был спокойным, хозяйским, уверенным в своем праве на всё, что он видит, то у Николя — острым, насмешливым, готовым уколоть, защититься, ударить первым. Эта насмешка стала его броней еще в детстве, когда он понял: если ты не первый в семье, нужно быть самым колким, чтобы тебя не затоптали.

Виктория была прекрасна в платье цвета слоновой кости. Ее светлые волосы, тонкие, как лен, были убраны в замысловатую прическу с жемчужной нитью. Она была невысокой, хрупкой, и в этом платье казалась фарфоровой статуэткой — той, что ставят на самую видную полку, чтобы все любовались. Она смеялась чему-то, что сказал Натан, и в этом смехе не было ничего от той девушки, что когда-то шептала ему: «Я буду ждать, Нико».

Он ждал три года. Три года войны в Испании, три года писем, которые становились все короче, три года надежды, что вернется и сделает ей предложение. А вернулся — и узнал, что Виктория приняла предложение его старшего брата.

Как всегда, подумал он с горечью. Как всегда — ему.

Внутри него что-то оборвалось, и память хлынула, как вода сквозь прорванную плотину.

Франция, 1792 год. Ему семь лет, Натану девять. Они играют в саду, когда слышат крики. Отец — Эдвин Данбар, барон д’Айанж — был на стороне короля, и революция пришла за ним. Николя помнит, как отец целовал их на прощание, как говорил матери: «Увози детей». И помнит выстрелы.

Мать, Валентина, баронесса д'Айанж, была женщиной решительной. Она умела держать удар, умела выбирать, кого спасать первым. И она выбрала Натана. Старшего. Наследника.

— Мы вернемся за тобой, — сказала она, прижимая к груди девятилетнего брата. — Обещаю.

А потом были месяцы скитаний по Парижу. Он помнил холодный подвал, где прятался от солдат, помнил, как воровал хлеб и спал на набережной, укрывшись старой мешковиной. Помнил, как научился врать, чтобы не поймали, научился ненавидеть тех, у кого есть дом, и тех, кто уезжает, обещая вернуться.

Когда мать вернулась через год, он уже забыл ее лицо. Она нашла его грязным, голодным, диким — бродяжку, который выживал на парижских улицах, пока старший брат рос в тепле и безопасности. Она плакала, обнимала его, говорила, что искала. Он верил. И не мог простить.

В Англии всё было по-другому. Натан получал лучшее образование — его готовили к титулу. Натан получил лучшую комнату в доме. Натан был старшим, наследником, тем, на кого делали ставку. Мать смотрела на него с гордостью, а на Николя — с вечной виной, которую он научился не замечать. Или делать вид, что не замечает.

Аделина, родившаяся в январе 1793 года, уже в Англии, была светловолосой, как он, но она была девочкой, младшей, и её место в семье определилось само собой. А Николя оказался между — не старший, не младший, не наследник, не любимчик. Тот, кто всегда второй.

И когда Виктория — светловолосая, сероглазая, похожая на ту, другую, лучшую жизнь — улыбнулась ему на балу шесть лет назад, он подумал: «Это мое». На этот раз — мое.

Он ошибся.

Оркестр заиграл вальс. Натан подал руку Виктории, и они вышли в центр зала. Она двигалась плавно, как в воде, ее рука лежала на плече брата, и она смотрела на него так, как когда-то смотрела на Николя. С нежностью. С доверием. С любовью.

Николя смотрел на них, и внутри него поднималась волна — черная, обжигающая. Он видел, как Натан что-то шепчет ей на ухо, как она краснеет и смеется, как ее пальцы касаются его лацкана. Видел, как он целует ее руку, как их взгляды встречаются, и в этом взгляде — обещание, будущее, счастье, которого у Николя никогда не будет.

Гости вокруг смеялись, поздравляли, поднимали бокалы. Кто-то крикнул «за молодых!», и зал взорвался аплодисментами. Натан поцеловал Викторию — легко, целомудренно, но этого было достаточно, чтобы мир Николя рухнул окончательно.

Он не слышал аплодисментов. Не видел улыбок. Он видел только их — брата и женщину, которая обещала ждать. Которая писала ему письма, полные надежды, а теперь стояла рядом с тем, кто всегда получал всё.

Почему? — спросил он себя, но ответ знал. Потому что Натан — старший. Натан — наследник. Натан — тот, кого мать вывезла из Франции в первую очередь. Тот, кому достались титул, земли, уважение отца, которого он почти не помнил. Тот, кто даже не заметил, что отнимает у младшего брата последнее.

Виктория — последняя связь с прошлым, понял Николя. С тем, что я потерял. С тем, кем я мог быть.

И он сделал шаг вперед.

Музыка стихла, когда он вышел в центр зала. Не сразу — сначала стихли голоса, потом смолкли скрипки, и наконец воцарилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают свечи в люстрах и как скрипит паркет под ногами.

Николя остановился напротив брата. Виктория смотрела на него с испугом, ее рука все еще лежала на рукаве Натана. Гости замерли, чувствуя, что происходит что-то непоправимое.