Сделка. Ночь для дракона

Глава 3. Зверь и Богиня

Мы приступаем к завтраку в гнетущей, звенящей тишине. Огромный стол из полированного темного дерева отражает утренний свет, льющийся из высоких стрельчатых окон.

Слуги беззвучно подливают нам в чашки ароматный травяной чай, меняют тарелки с нежнейшими пирожными и фруктами. Все это великолепие кажется мне насмешкой, дорогим фарсом. Я делаю маленький глоток, чувствуя, как ком в горле мешает мне дышать.

Напротив меня сидит маленькая девочка, дочь Аздара. Она исподтишка, из-под густых серебряных ресниц, бросает на меня настороженные, изучающие взгляды. Малышка держит спину неестественно прямо для ребенка, а ее пальчики сжимают серебряную ложечку с такой силой, что костяшки белеют.

Я смотрю на нее в ответ, и мое сердце сжимается от двойной боли. Одна – острая, режущая – это тоска по моей Айре, по ее запаху, по ощущению ее тепла в моих руках. Вторая боль – тупая, ноющая – это жалость к этой одинокой девочке, сидящей во главе огромного стола напротив своего холодного, отстраненного отца.

Тишину нарушает глубокий голос Аздара.

- Это Беатриче, - произносит он, не обращаясь ни к кому конкретно. - Моя дочь. Беатриче, это госпожа Мелис. Она погостит у нас некоторое время.

Девочка поднимает на меня свои серьезные золотые глаза – точную копию отцовских – и едва заметно кивает. Она не улыбается. Я заставляю свои губы растянуться в улыбке, которая кажется мне уродливой и фальшивой.

- Очень приятно познакомиться, Беатриче, - говорю я, и мой голос кажется мне чужим. - Меня зовут Мелис.

Внутри меня все кричит. Я улыбаюсь чужому ребенку, пока моя собственная дочь далеко, в опасности, спит колдовским сном!

Чувство вины – липкое, удушающее – подступает к горлу. За каждый спокойный вдох здесь, в этом дворце, моя Айра платит своим неестественным покоем. Но, глядя в серьезное, недетское личико Беатриче, я не могу оградиться от сочувствия. Мое материнское сердце болит и за нее – за это невинное дитя, оставшееся без материнской любви и, судя по всему, почти лишенное отцовской.

- Какие у тебя были занятия вчера? - Аздар обращается к дочери, и его тон – это тон экзаменатора, а не любящего отца.

Беатриче мгновенно преображается. Настороженность с ее лица исчезает, уступая место восторженному, почти отчаянному желанию угодить. Она словно цветок, который отчаянно тянется к редкому лучу солнца.

- Отец, я почти закончила перевод пятой главы «Сказаний Древних»! - выпаливает она взахлеб, ее щеки розовеют от волнения. - Учитель Элдрин говорит, что я лучше всех в группе разбираюсь в мертвых наречиях драконьего языка! А еще… а еще я нарисовала вас! На фоне закатных гор! Я могу показать после завтрака!

- Хорошо, - коротко бросает Аздар, отрезая кусок жареного мяса.

Его интерес уже иссяк. Он задал вопрос из вежливости, для проформы, и теперь его мысли снова витают где-то далеко. Я вижу, как свет в глазах Беатриче медленно гаснет, как ее плечи опускаются. Она снова замыкается в своей скорлупе, ковыряя ложечкой десерт, к которому так и не притронулась.

Я смотрю на эту сцену, и во мне закипает холодная ярость. Отец из Аздара чуть получше, чем Кардан – он хотя бы интересуется успехами дочери, а не называет ее «пустой оболочкой». Но он все равно паршивый отец.

Невооруженным глазом видно, что ребенку отчаянно не хватает внимания, ласки, простого человеческого тепла. Она осталась без матери, так еще и отец холоден к ней, как северный ледник. Он видит в ней не дочь, а проект, очередной пункт в списке дел, который нужно проконтролировать.

Вскоре в столовую входит строгая гувернантка. Беатриче покорно встает, снова бросает на меня быстрый, уже не такой настороженный, а скорее любопытный взгляд, и уходит, не дождавшись от отца ни слова прощания.

Когда ее шаги стихают в коридоре, я чувствую, как напряжение в комнате сгущается. Теперь мы остались одни. Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак всю свою смелость. Медленно беру со стола белоснежную салфетку, промокаю губы, которых не касалась еда, и аккуратно кладу ее на стол. Затем я поднимаю голову и впираюсь в Аздара строгим, осуждающим взглядом.

- Вы не спрашивали моего мнения, господин Аздар, - начинаю я, мой голос ровен и холоден, - но я все равно скажу.

Он отрывается от своей тарелки, и смотрит на меня, слегка приподняв бровь. Он ждет.

- Вы – отвратительный отец, - жестко выговариваю я. - Ваша дочь смотрит на вас, как на божество, она ловит каждое ваше слово, она отчаянно пытается заслужить каплю вашего внимания! А вы? Вы откупаетесь от нее учителями и дорогими вещами, но не можете подарить ей и пяти минут искреннего интереса! Она рассказала вам о своих успехах, она нарисовала ваш портрет, а вы даже не взглянули на нее! Этот ребенок одинок и несчастен, а вы, ее отец, единственный родной человек, лишь усугубляете ее одиночество своей холодностью!

Я говорю, и слова льются сами собой, подпитываемые моей собственной материнской болью и яростью! Я выплескиваю на него все, что думаю о его отцовстве, о его эгоизме, слепоте. На протяжении всей моей тирады его лицо остается непроницаемым, но я замечаю, как в уголке его губ появляется легкая, едва заметная полуулыбка.

И это бесит меня до безумия. Он снова доволен мной! Я вычитываю его, как мальчишку, а он наслаждается этим! У меня в планах было уязвить его, заставить его почувствовать себя виноватым, а вместо этого я снова его развлекаю!