Сделка с Богом

Введение

Над миром нависла непроглядная тень, сотканная из клубящихся свинцовых туч. Ледяной ветер шептал о грядущей буре, о ливне, что смоет последние краски с унылого пейзажа. Он вздымал в безумном танце сухие хрупкие листья, сорванные с земли и с дрожащих ветвей, закручивая их в вихре прощального вальса. Глухой раскат грома, словно треснувший мир, заставил меня содрогнуться в этом оцепенении скорби. Ветер, пронизывающий до костей, заставил съежиться в тонком черном пальтишке, глядя на опускающийся в землю гроб.

Тяжесть этого дня, как мокрая земля, давила на плечи, предвещая неминуемое погребение под слоем беспросветной тоски — там, где теперь моя мама. «Навсегда» — это слово еще не пронзило мой детский разум, но я уже ощущал леденящее отсутствие ее тепла, ее запаха, ее нежной улыбки.

Я смотрел на деревянный ящик, украшенный чужими цветами, и вспоминал, как мама любила живые цветы, трепещущие под солнцем в ее саду, а не эти безжизненные в траурной оправе. Запах сырой земли, принесенный усилившимся ветром, усиливал горечь утраты.

Мой взгляд, тусклый и пустой, как зимнее небо, скользил по происходящему, не находя за что зацепиться. Слезы застыли где-то глубоко внутри. Рядом, словно якорь в бушующем море, стоял мой отец, Ричард, крепко сжимавший мою маленькую ладонь своей большой дрожащей рукой. Его лицо, измученное бессонными ночами и невыплаканным горем, казалось высеченным из камня — маска боли, устремленная в пустоту. Он сжимал мою руку все крепче, словно опасаясь, что и меня вырвет из его объятий безжалостная судьба. Он старался быть сильным, но каждый его вздох отдавался в моей душе эхом рваной раны.

По другую сторону от меня возвышался дядя Итэн, старший брат мамы. Под бременем горя его широкие плечи казались еще более массивными. Он смотрел на могилу сестры, и в глазах его мелькали тени воспоминаний: ее звонкий смех, ее упрямый нрав, ее жажда жизни. А теперь — лишь пустота, зияющая пропасть, которую ничем не заполнить. Он опустил голову, погрузившись в бездну собственных мыслей, и его лицо покраснело от ветра и сдерживаемых рыданий. Он отворачивался, пряча свою боль, но теперь она лежала здесь, в этой промозглой земле, навсегда лишенная света и тепла. Волна тошнотворной тоски скрутила меня изнутри, словно острые ножи полосовали сердце.

Хотелось закричать, выплеснуть все это отчаяние, но я молчал. Я обхватил руку отца обеими руками, прижавшись к нему всем телом. Он ответил, сжав мои пальцы, пытаясь передать хоть искру тепла и утешения. Он знал, что впереди нас ждет долгий и тернистый путь, но он поклялся себе, что сделает все, чтобы я не чувствовал себя одиноким в этом мире, осиротевшем без материнской любви. Земля вокруг, иссохшая от засухи, трескалась под ногами. Слышалось лишь унылое шуршание листьев на деревьях да одинокая трель птицы, казавшаяся издевательством над нашим горем.

Слова священника, произносимые машинально, казались пустыми и бессмысленными. Я смотрел на него с недоумением, а отец и дядя слушали, не слыша, словно его речь пролетала мимо их окаменевших сердец. Я сильнее прижался к отцу. Он на мгновение опустил на меня взгляд. Дядя, словно желая подбодрить, успокаивающе погладил меня по голове. Мой взгляд был прикован к двум мужчинам, методично засыпавшим могилу.

Раскат грома прорезал небо, заставив меня испуганно вздрогнуть. Первые капли упали на мое лицо, оставляя холодные дорожки на щеках. Я поднял голову и протянул руку, ловя редкие капли дождя.

Дождь… Сначала робкий, неуверенный, а затем — все сильнее и сильнее. Капли падали на лицо отца, смешиваясь со слезами, которые он больше не пытался сдерживать. Я не плакал — просто дождь, ведь так?

Итэн склонил голову, позволяя дождю смыть с его лица печать скорби. Дождь лил, словно сама природа оплакивала невосполнимую утрату. Я промок до нитки, и казалось, что дождь шепчет слова утешения, слова надежды, слова о том, что даже после самой темной ночи обязательно наступит рассвет. Но сейчас был только дождь, и боль, и невыносимая пустота.

Вдруг, словно прорвало плотину, сдерживаемое отчаяние вырвалось наружу. Губы мои задрожали, а глаза наполнились слезами. Тяжелые капли хлынули на землю, размывая сухую пыль.

— Мамочка! — Крик, словно раненый зверь, вырвался из моей груди, а слезы хлынули потоком. От моего вопля сердце отца сжалось от боли. Он подхватил меня на руки, прижимая к себе. Я вцепился в него мертвой хваткой, продолжая рыдать, повторяя одно лишь слово: «Мама…». Отец крепко держал меня в объятиях, и его сердце разрывалось от звука моих рыданий. Он нежно гладил меня по спине, пытаясь хоть как-то успокоить.

— Тише, Кай, все хорошо… Я знаю, это больно, но мы пройдем через это вместе, — прошептал он успокаивающим тоном, и в его голосе звучала лишь скорбь и безграничная любовь. В этот момент молния, прорезав небо, озарила все вокруг, и вслед за ней раздался оглушительный раскат грома, от которого, казалось, содрогнулась земля.

Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Тяжелые капли срывались с набухших туч, размывая очертания кладбищенских памятников и превращая землю под ногами в вязкую скользкую грязь. Дождь продолжал лить, оплакивая ушедшую жизнь, и казалось, что ему не будет конца.

Отец, все еще держа меня на руках, уже собирался уйти, но вдруг остановился и взглянул на дядю. Он молчал, словно подбирая слова, не зная, что сказать. Дядя же стоял неподвижно, устремив взгляд на могилу, словно окаменевший.

— Мы будем ждать тебя в машине, — наконец сказал отец тихим, едва слышным голосом и направился к выходу. Я взглянул на дядю заплаканными глазами, затем прижался к отцу, уткнувшись ему в шею.