Сделка с реальностью

Картина четвертая. Обрамление для картины

Гости вышли, вылетели подобно газетным обрывкам во власти сквозняка. Вылетели озадаченные. А Дмитрий остался со своим собеседником один на один. И тоже, сказать, озадаченный. Но он даже и определиться-то для себя не мог, что именно было для него страшней – те гости или этот, возможный компаньон. Он всю встречу, целиком и полностью, так с отвисшей челюстью и прокрутился на пятках. То, раскручиваясь в одну сторону, чтоб глянуть на гостей, то в другую, чтоб возможную от них защиту узреть, или, чтобы устрашиться. Да и устал, немало потрудился,  чтоб понять смысл сказанного этим, вдруг появившимся странным приятелем. И да, приятель этот его пугал.

- Ты что-то вымотано выглядишь,- заявил тот сразу, как только остались они одни,- не спал всю ночь?

Но Дмитрий лишь плечами пожал.

- Я честно сказать, думал тебя уж не увидеть. Или нет, думал, что это был сон. Нет, надеялся.

- Что есть сон? Что есть жизнь? Что есть смерть? Сказал бы мне кто-то, в чем здесь разница.

Проговорил тот, почесал бороду, и лишь улыбнулся своей странной разноглазой улыбкой, да и отвернулся, выглянул в окно, смотреть, очевидно, на то, как выходили гости. А Дмитрий принялся в карманах джинсов рыться, будто желая там что-то ценное найти. Странная привычка, и бесполезная вовсе – признак сиюминутной нервозности его.

Но собеседник, довольно быстро удовлетворившись увиденным, вернул свой чрезмерно необычный лик в студию обратно. Чем именно он там любовался, было неясно, да, хозяину этой самой студии и не интересно. Он прекратил изучать наполнение штанов, и еле слышно, чем удивив даже себя, произнес:

- Устал я что-то.

Самое страшное в этом было то, что это было правдой. И высказывание это касалось не только сиюминутного его нервного состояния. Дмитрий боролся за выживание свое, выживание себя в этой студии, и самой этой студии вообще. Отчего именно ее хотели у него купить, потом забрать, до конца было ему не ясно. Хотели даже тогда, когда и дела у него шли нормально. Чего уж говорить, когда полетело все к чертям. Ну, хотели, и хотели. А он боролся, и боролся.

Боролся, сражался с этой, только что ушедшей сворой оголодавших ублюдков. И сам себе никогда не хотел признаваться, что устал. Нет, точнее сказать, запрещал. Лишь время от времени находил у себя, где-то в глубине, где-то в теле, спрятанное чувство, что опоздал. Опоздал со всем. Со своим состоянием, со своим становлением, как художник. Со своим становлением, как полноценный житель этого мира. Где-то в глубине души уже ненавистного для него именно этого, как принято считать, цивилизованного мира. Он все чаще отсылался в свою, вдруг становившуюся все более далекой, историю, представляя, как что-то там все же, возможно, надо было поменять. Даже, пребывая в этой маревной мечтательной дымке менял там что-то. И даже пробовал представить, к каким бы изменениям это привело. В той истории, которая до недавнего времени казалась ему, пускай не идеальной, но все равно хорошей. Но последние события, и не малую роль в них сыграли недавние гости, выявили в ней изъян. И эти мысли терзали его. И он, действительно, уже даже от этого тоже уставал.

А незнакомец, тот еще тип, смотрел на него, и будто бы, видел его насквозь.

- А где спутница твоя?

- Кто?

- Подружка, спутница, жена? Неужто, живешь один в хоромах этих?

- Ушла.

- Отчего?

- Так, а что там за выставка такая?- вдруг как-то оживился, и снова занервничал Дмитрий,- или это отмазка была, чтоб выпроводить их?

- Все реально,- возмутился тот, все так же, не сводя своих безумных глаз,- я не практикую подобную чушь, как, извини, черта горбатого лепить. Но ты должен ответить на мой вопрос максимально правдиво. О чем раздумывал сейчас?

Дмитрий потупил взгляд, достаточно отчетливо понимая, что этому собеседнику не соврешь.

- Я уже не знаю, хочу ли чего-то подобного. Или пускай уже летит все куда-то. Сейчас бы я вообще не связывался со всем этим бизнесом, да и с искусством. Таскал бы уголь или копал могилы.

- Да, от такого, впрямь, можно и устать. Мне все стало ясно. Теперь пойми и ты что-то для себя. Ты уже здесь. Вот в этом самом месте. А что-то там пытаться поменять, в той истории, что год назад ты натворил. Пять лет назад. Пятнадцать. Это все равно, что дерево пытаться выдернуть. Дерево, которому год, пять или лет пятнадцать. И заниматься этим каждый день. Каждый час. Так можно обессилить!

Он заржал. По-другому и не скажешь. Не смеялся. Громко ржал. Аж борода его черная тряслась. А потом, вдоволь насмеявшись, продолжил:

- Да, ты, действительно, интересный тип. Но ты, как необрамленная картина. Необрамленная, понимаешь?- он заходил по студии, и принялся размахивать руками, словно режиссер какой-то, втолковывающий роль нерадивому актеру,- ты художник, и должен сходу метафору словить. Ты много знаешь, многое умеешь. На многое способен. Но в тебе, как бы выразиться, встраиваемого в общество технизма нет. Такого, что локти растопыривает, когда надо. В чем же проблема есть твоя, скажи?

Он подошел к стене, что заинтересовала одного из только что вышедших гостей, и посмотрел на черные отпечатки рук.

- Вот, к примеру, возьмем вот это. Что оно такое?

Дмитрий посмотрел на черную мазню собственных рук, и как-то немало удивился, откуда этой стене такое внимание оказано. А потом, также немало и обеспокоился. И даже не смотря на теплый воздух, вздрогнул.

- Что такое, вид у тебя такой, словно взгляд твой в нечто непристойное ткнули. Да это непристойное еще и твоим вдруг оказалось.

Но, стараясь выглядеть, как можно более непринужденно, Дмитрий ответил:

- Как-то приперся ночью, после того, как разгружал вагон угля. Был вне себя от того, что пришлось подобным заниматься. Что вообще пришло это в голову. От того, что до такого докатился. Но студия моя не приносила дохода.

- Да, но как мы выяснили вчера, тот момент был еще не предел,- проговорил собеседник, и, словно поддакивая, покивал головой.