Сделка с реальностью

Картина шестая. Внутреннего мира параллакс

Посреди белой стены черные отпечатки рук. Это же надо было такому в голову прийти, вытереть о стены налипшую грязь. Художник посмотрел на свои ладони. Посмотрел на следы, что оставили они на белой поверхности. Будто попробовал найти в этих двух воплощениях, в своем реальном, и том, рисованном, какое-то сходство. Или, наоборот, отличие. Хотя, какое здесь отличие?

Как первые, так и вторые, живут своей жизнью. То одни перетягивают фокус внимания на себя, то другие. И те и эти, ему бывают неподвластны. Ведь когда пятна эти размазывал, он своими руками не управлял. Или управлял, но не он. Такое объяснение ему теперь казалось очень даже уместным.

Да, и еще, в каком воплощении находится фокус теперь? Художник снова посмотрел на ладони. Они выглядели черными. А те, что были на стене, теперь слепили его светом.

Потом посмотрел на рамку, венчавшую это сумасшедшее произведение. А потом сделал шаг назад. Но картина не отстранилась от него. Она просто последовала за ним. Он отступил еще назад. И стена вместе с картиной так же сдвинулась за ним. И на белый пол студии разлилась полоса черного света. А посреди белой стены образовался черный просвет. Он прочертил ее сверху донизу, от потолка до пола.

Дмитрий медленно пятился, а стена приоткрывалась все больше. А там, за ней стояли прислоненные к мольберту  картины. Спрятанные кем-то,  когда-то? Осторожным шагом художник подошел к ним ближе. Так же осторожно тронул их. В этом странном черном свете полетела белая, сверкающая пыль. Нет. Это была не пыль времени вовсе. Это пыль имела другую природу.

Художник наклонился, и рассмотрел картину. Ту, что стояла первой.

Был изображен старик, он, согнувшись, полз по черной липкой грязи. Он смотрел прямо на Дмитрия. Будто хотел что-то сказать. Голова его еле-еле наклонена, словно он хочет оглянуться. Но не может. Не может потому, что боится? Он боится оглянуться!

А там, позади него, фон постепенно осветлялся. Появлялся свет. Появились яркие цвета. Даже радуга в противоположном углу. Радуга над островком водной глади. А по ней идет ребенок. Идет по воде. И именно потому старик не может оглянуться, что боится встретиться с ним, с ребенком, взглядом. Потому, что это он и есть. Это он, тот ребенок, что доверился ему однажды. Ребенок вдруг повернулся лицом к художнику и посмотрел прямо на него.

Дмитрий отпрянул от картины. И открыл глаза, уже будучи развалившимся на лавке в городской аллее. Он вдохнул теплый ночной воздух. Даже скорее не вдохнул, а спазматическим сокращением в сопровождении свиста втянул его в себя. В правой руке он поддерживал открытую бутылку с пивом. Тут же вспомнил, как купил ее, чтобы как-то расслабить охватившее его напряжение последних часов. Но он не успел его допить. Искомое расслабление свалило его раньше. Под фонарем, в тени парковых деревьев, в компании комаров и, летавших мошек, в теплом воздухе, охватившей город ночи.

На лавке напротив, Дмитрий приметил какого-то человека. Тот внимательно все это время за ним наблюдал. Осознав это, художник испугался. Стало ему не по себе. Он подтянулся, сделал свое тело готовым бежать. А человек медленно, как-то слишком выражено аккуратно стал приподниматься. Сначала он наклонился, и выпрямил ноги. Отлячив при этом зад. И в таком согнутом положении к Дмитрию и направился. А Дмитрий подобрался еще больше. И за этим приближением наблюдал. А человек медленно, медленно приближался.

И уже не выдерживая напряжения от ожидания неминуемой, но по субъективным понятиям, ненужной встречи, Дмитрий вскинул руку и крикнул.

Но открытый его рот не проронил ни звука. Наверное, в этот момент, он был похож на рыбу. Молча жевавшую свою бестолковую жвачку. Не хотелось об этом думать. Он подскочил с лавки, словно она была раскаленной, и побежал прочь. Благо, что это у него получилось лучше, нежели кричать.

И пробежав несколько десятков шагов, Дмитрий оглянулся. Заставил себя, или скорее позволил себе взглянуть на источник своего страха. Можно считать и так. Внутри него все еще происходила борьба. Страха с гневом, жалости с яростью. Это немногим позже эта борьба выльется в теорию. Его теорию о социальном мироздании, об иерархии социального мира. Но пока он тут же позабыл об этом думать. Когда увидел, что странный мужик также полусогнутым, раскачивавшим его тело в стороны, шагом, шаркал за ним следом.

Дмитрий побежал снова. Пока не увидел светившуюся вывеску какого-то заведения, а рядом, под ней, явные признаки ночной, но все же, нормальной городской жизни. Он побежал, но споткнулся. А пока поднимался, человек настиг его. Он не разгибаясь, очевидно, по какой-то причине не мог этого сделать, приподнял правую руку, и кривым пальцем в художника ткнул. Он открывал рот, а Дмитрий слышал фразу:

- Я боюсь оглянуться.

Художник пятился от него, полз, так и не успевая встать, падал снова. А человек, раскачиваясь, шел за ним. Произносил, не переставая:

- Я боюсь оглянуться.

А Дмитрий полз, пока, обессилев не упал. Не понимая уже, как бежать ему дальше.

Нагнав его, человек ткнул в бутылку, что Дмитрий, по-прежнему держал. И наконец, донес какой-то смысл еще:

- Ты допивать не будешь?

Дмитрий скорее инстинктивно дернул рукой, нежели, действительно, решаясь проверить на содержание бутылку. Но имевшаяся в ней жидкость плеснулась. Он протянул ее. Человек также, не изменяя положения тела, забрал свою добычу, и удалился.

- Черт.

Огляделся по сторонам, поднялся и посмотрел на штаны. Отметил новые пятна. Отметил помятость. Ту самую, образованную захватом невидимой руки.  Как бы то ни было, но в том месте, где тот кто-то невидимый схватил за них, был явный след. Ткань была смята так, словно за нее ухватился некто висевший над пропастью. И, похоже было на то, что это был его последний в жизни хват.

Примерно минут пять художник был занят осмотром. Потом, словно уже не зная, чем заняться еще, как прийти в себя иначе, начал оттирать их. Даже подумал, что пятна ли эти, или отпечатки, но они преследуют его. Понемногу заползают на него. Да и вытереть, очистить, убрать со штанов их не удалось также как и со стены. Наконец, он бросил занятие и это.