Сделка с реальностью

Картина восьмая. Проповедник и вешатель

Лифт тронулся, проследовал несколько метров своего законного пути, и остановился. Говоря принятым в народе языком, застрял. Застрял, и это в таком-то здании, где аренда по паре сотней долларов за метр?!

- Черт.

Дмитрий поднял голову, уже повинуясь свежей, только появившейся привычке – смотреть куда-то вверх. Но по глазам больно ударил свет потолочной лампы, заставив тут же клевать головой вниз. А она, будучи наполненной какой-то жидкой болью, а вовсе не мозгами, в тот же момент, заиграла уже своими лампами, всех оттенков красного.

Он уставился на штаны – еще одна новая привычка. Но это были уже другие штаны. Те так в пятнах и остались. Глеб не смог их оттирать. Художник их поменял на новые, и более деловые. Не совсем помнил только как. Да и то, как в студию добрался, помнил плохо тоже. Хорошо в память только врезалась не выключенная лампа, раскалившаяся уже до красна. И занавеска, болтавшаяся между ею и открытым окном. Живо снова предстала картина таинственного художника, писавшего ночью картину.

А выключи он лампу, не появился б тот злосчастный призрачный художник, и провел бы ночь он дома. И приехал бы на встречу, от которой зависела его дальнейшая жизнь в этом социальном мире вовремя и во здравии добром. Да и не смотрел бы сейчас на попавшего вместе с ним в эту мелкую городскую беду бесившего его пацана и его мамашу. Пускай и достаточно очаровательную. Внешне, по крайней мере.

Дмитрий медленно пошевелился, хотел, было, куда-то пойти, и даже побежать, но куда ж тут пойдешь, да побежишь? Хотя и цель-то его визита, адрес, что был на визитной карточке, что он держал, была всего в паре-тройке этажей над ним. Он установил свое тело посреди кабины, посмотрел на панель с кнопками, покосился на вдруг замершего малыша и его, также вдруг, напуганную молодую красавицу маму. И без того перегруженный и перегретый организм выпустил даже глазу заметное облачко похмельного пара. Оно покружило в пределах ауры хозяина и тут же вернулось в виде испарины на лбу, щеках и шее. А бешеный малец принялся носиться по кругу. Вокруг Дмитрия, примешивая к кружившейся голове еще и рвотные позывы в желудке. Он носился и кружился, а Дмитрий даже уже раздумывал, как его могло бы вырвать, может, подбивая этого нарезавшего кольца стервеца, на очередном его кругу?

- Черт,- тихо уронил он и посмотрел на часы в мобильно телефоне. Теперь он точно опоздал. И его журавль в небе улетел.

А обеспокоенная молодая мать, как внезапной остановкой лифта, так и безумным поведением ее сына, принялась отпрыска урезонивать.

- Максик, Масик, успокойся, милый, Масик, а то тебя сейчас дядя заберет. Вот посмотрит на твое поведение и заберет.

- Да на хрен он мне сдался?!- выпалил из себя Дмитрий. Выпалил и сам даже удивился, что произнес это вслух. Немного, но все равно удивился.

Но слова его, как ни странно, но то самое нужное действие оказали. На удивление даже, его молодой мамы. Пацан бегать прекратил и остановился. И даже сделал попытку себя осмотреть, якобы рассматривая, что с ним вдруг стало не так. Мамочка явно такой способ резона на нем не раз проделывала, и он привык к другому ответу. Взрослые дядьки, наверняка, принимались красавице-мамаше поддакивать, и малыша, у нее в шутку, да отбирать. Но тут вдруг отказ, да еще в такой вот особенной и грубой форме.

А Дмитрий, как давеча и в клубе, снова словил удар. Он наклонился к малышу и тихим хриплым голосом проговорил:

- Ты думаешь, что кому-то нужен, малыш? Забудь об этом. Никому мы люди нафиг не нужны. И лучше бы тебе пораньше это уяснить. Мы одиночки в этом мире.

- Мужчина! Что вы такое говорите?!

Но Дмитрий приподнял голову, хозяйку мальчика оглядел, и продолжал:

- Это пока ты маленький тебя все тискают, как котенка, но вот вырастешь ….

- Мужчина прекратите,- уже заорала мамочка.

Дмитрий выпрямился, посмотрел на нее.

- Ах, да, простите, великий заговор раскрыл. Дети должны узнавать все постепенно. Это больнее. Не так, как пластырь, сразу.

- Не слушай дядю, Максик, ты нужен маме.

- Ну, вообще-то да, пацан, прости, может все переменные и не учел. Ты, действительно, нужен своей маме, и папке своему тоже нужен. Им ты точно нужен. Ведь мы все живем по заповедям, что в старой толстой книге нацарапали старые евреи. А они придумали себе когда-то, что непременно хотят до дряхлой старости дожить. А как прожить им старым, в этой, даже их Богом забытой урбанистической пустыне, когда тебе под лет сто? Обзавестись десятком бесенят. Они днем будут воду приносить в своих маленьких натруженных ручонках. А вечером, старик семейства будет всех рассаживать кружком, и своей мудростью на них распираться.

Нам, викингам, этого не понять. Наши отцы мечтали умереть в сражении, в бою погибнуть. Ни как не дряхлым, и не в каталке-кресле.

Да, и медицина у евреев на уровне. Именно потому. А у викингов знаешь, какая медицина? Я сейчас расскажу. Вот попадет в тебя стрела, ты ее не доставай. Стрела в теле – это пробка. Она дыру в нем затыкает. Тогда кровь не течет.

- Так, что же, они так и бегали потом со стрелой всю жизнь?- спросил уже заинтригованный Максик.

- Да, нет. Ее вечером жена из воина достанет. Когда соскучившись, решит из него крови попить. Почему домой поздно приперся? Почему барана не того приволок? Или врага не убил, того что сверху затопил.

В этот момент кабина лифта поехала, извещая всех потерпевших, что скоро они будут свободны, наконец. Дмитрий в деланом реверансе отступил в сторону от разъехавшихся дверей, своих случайных спутников пропуская. И хотел, было, потрепать малыша по волосам, дабы замять, возможно, несколько не очень допустимое свое поведение, но молодая мамочка жестко довольно, жест этот его тут же пресекла.

Обиделась, смотрите ка. Подумал про себя Дмитрий, и помчался на рвущуюся по швам его налаживаемую жизнь.

И в назначенном кабинете, под назначенной табличкой он встретил, как ему вдруг показалось, полную свою противоположность. На настоящий момент так это уж точно. И как-то странно эта противоположность ему кого-то напоминала. Того, о ком он говорил будто во сне.