Сделка с реальностью

Картина одиннадцатая. Совершенство в несовершенстве

Дмитрий вжался в сидение. Его видение окружавшего пространства сделалось туннельным. А в конце тоннеля этого был водитель.

- Вот жесть!

Выкрикнул тот, остановил машину, с силой сжал руль, затем отпустил его, и вскинул руки.

Какая-то часть его мира, та, что он, очевидно, считал важной, разбилась, раскрошилась в один момент. Внешне с ним ничего не произошло. Та тушка, о которой говорил недавно собеседник, которую все непременно удобно желали устроить в этом мире, была целой. Но внутренне этот человек оказался разбит.

И он сейчас бежал. Так же маленький Димка когда-то бежал под свист, рассекавший смуглевшее небо. Бежал, и бежал до сих пор. Разница была лишь в том, что никак не мог найти свою избушку. Ту именно или такую же, которая б приютила его, и прекратила заодно все мытарства.

Но, очевидно, он, и водитель тоже, как потомки именитого предка, обречены были брести, бежать, не имея возможности остановиться. Также каким-то своим наглым змеем обманутые.

- Выходит, мало нам просто устроить свое бренное тело,- тихо, почти прохрипел  Дмитрий.

- Ну, что сказать, добро пожаловать во взрослую жизнь!- напротив, для сложившегося случая, как-то слишком громко, энергично и пафосно заявил собеседник,- разве не прекрасный повод, покончить с этим миром? Срубить уже под корень то дерево, на котором он держится. Что корнями своими впился в ваши сердца, а плодами травит ваши души.

Он посмотрел на Дмитрия, и добавил:

- И еще советую не слишком копаться именно в этом промежутке нашей жизни. Забудь уже про Адама. Психологам его отдай. Это они любят все проблемы искать только там. Мы-то уже выросли. Советую присмотреться к отрезку чуть моложе.

Он смотрел на Дмитрия. А Дмитрий на него. И впервые за время их недолгого общения художник вместо непонимания его сущности или даже вполне объяснимого страха перед ним, сейчас испытывал ярость.

- Мы больше, чем просто мясо. И ты не прав?!- прокричал он,- да, и правду он сказал, душа наша не из глины сделана.

Но теперь собеседник, напротив, совсем спокойно ответил:

- Но что, в сущности, это меняет? Если за все время, что вас выгнали из того сада, вы смогли построить на земле нечто, что сами же смогли назвать лишь адом. Не вы ли говорите, что ад он на земле, он здесь и при жизни. Да и, черт возьми, сам же вернусь к тому Адаму, его из сада не выгонял никто. Адам сам из него ушел. Он просто перестал его видеть. Человечество должно было повзрослеть. Рано или поздно каждый должен вырасти. Как только что виденная нами правнучка Евы. Да, взрослеть непросто, даже больно.

- Но в чем твой смысл? И почему ты так просто на это все смотрел? Ты ….

- О, брось мой друг, отбрось ты всю эту боговщину. А ты, куда ты смотришь, всемогущий. Во-первых, все это не ко мне. Ты же помнишь, я, как и ты, художник бедный. А во-вторых, чтоб уж на твой вопрос дать, наконец, ответ, создателю должно беспристрастным быть. Как и художнику. Иначе твоя картина выйдет однобокой. Если ты добрый и хороший человек, то зло всегда получится премерзким и поверженным всегда. А если злой художник, да в картине явит свой недобрый гений …? Да Бог с ней, туда нам лучше не смотреть тогда.

Скажу лишь так, в твоих же силах все увиденное исправить. Помнишь?

- Простите,- проговорил водитель,- но попрошу вас уже заткнуться. Конечный пункт. Деньги ваши на сиденье.

- Напротив, они ваши. Вы их заработали, друг мой,- ответил собеседник, и вышел из машины.

По мановению какого-то неясного случая водитель остановил машину возле церкви. Небольшой церкви, но имевшую под собой набор высоких ступеней. Вся церковная композиция была ограждена кованым забором с воротами. А перед ними, как и за ними, сидели попрошайки. Очевидно те, что сидели на ступенях, имели в себе некий более высокий ранг среди нищей братии. Потому, как там сидеть было удобней. Да и народ с деньгами там расставался поохотней. Выше к церкви – ближе к Богу. Нет, наверное, даже и не так, можно сказать, заметнее для Бога непременно там с деньгами расставаться.

Но в этот час там никто деньгами не сорил. Напротив, под воротами стояла полицейская машина. И три полисмена всю плохо одетую, всю разношерстную, толпу пытались с площадки выгнать. По крайней мере, все выглядело так. Толпа упиралась, возмущалась и полицию ругала.

Собеседник, выскочив из машины, вовсе не обратив внимания на эту возню, быстрым шагом взбежал наверх, и зашел внутрь церкви. Его интересовало нечто расположенное там, внутри храма. Выбежавшая тетка-служительница хотела, было его о чем-то спросить, но оценив внешний вид, спряталась.

- Вахтеры Господа!

Разлилось эхо голоса собеседника внутри, и раскатом ударило снаружи. Заставив оглянуться на вход святого строения всех, кто наполнял эту небольшую площадку, и нуждающихся, и стражей правопорядка. Богохульщину не часто в лоне церкви можно увидать. Потому все, вскинув голову, пожелали набраться зрелищ. А потом, и к Дмитрию повернулись. Зрелища не хотел только он. В отличии, он его уже имел. И даже больше, он имел нечто уже для них. Может потому и выглядел белой вороной. И люди почувствовали это как-то сразу. Узрели в нем какую-то отличительную черту, какой-то в него внедренный императив. Узрел это, а точнее, осознал, и он тоже. И это понимание, словно обрисовало, отретушировало эту его бело-воронью внешность еще сильней. Настолько сильно, что закружилась голова. Она взлетела так высоко, что мелькавшие перед ним создания, действительно, превратились для него в червей. В процессе этом для Дмитрия явился некий апофеоз инверсный. Его в нечто высшее, а их в червей. Для кружившейся головы его, по крайней мере, все обстояло именно так.

Он влез в самую сумятицу, и встал так, что оказался между нищими и парнями в форме. А когда почувствовал вдруг силу, с высоты взлетевшего самомнения, саморефлексии этой, прокричал на полицейских.

- Вам не здесь потребно быть. Где вы бываете, где бандиты обижают, действительно, нуждающихся в помощи людей?