Съеденные тенью

ГЛАВА 1. Кижи

Голод не приходит сразу. Он подкрадывается медленно, как сумерки в полярную ночь. Сначала это просто пустота в желудке. Потом — слабость в коленях. А на третий день без пищи человек готов есть кору, землю, собственную кожу.

Но страшнее всего — когда голод живёт в голове.

Владимир Певнев знал: тело человека может прожить без еды три недели. Случаи из практики — сектанты в бункере, заблудившиеся грибники, жертвы похищений. Организм сжигает жировые запасы, потом мышцы, наконец, начинает поедать сам себя.

Но чтобы три здоровых человека умерли от истощения за четверо суток, находясь в помещении, полном еды?

Странно. Очень странно…

Катер водной полиции, взревев моторами, начал набирать ход, переходя на глиссирование. Певнев глубже спрятал подбородок в воротник штормовки, пережидая подкатившую тошноту. По инструкции должна была выехать полная следственно-оперативная группа — с криминалистом, фотографом и судмедэкспертом. Но начальство бросило его вперед, как передовой отряд — зафиксировать следы, а остальные должны были подтянуться позднее, когда вернутся с задания из Выборга.

Певнев стоял у борта, вглядываясь в линию горизонта, где из утренней дымки проступали тёмные силуэты деревянных церквей Кижского погоста. Ветер трепал полы его штормовки, капли били в лицо холодными иглами. Но, в отличие от прошлого года, глубины Онеги его почти не пугали. Аквафобия отступила, оставив после себя лишь тупую, ноющую пустоту. Он больше не видел в каждой тёмной волне взывающее о помощи лицо сына. Больше не чувствовал, как крошечные пальцы выскальзывают из его руки в ледяную стремнину весенней реки. Смерть семилетнего Димки сломала его, превратив последний год его жизни в алкогольный и психиатрический ад, но теперь он научился прятать это на самое дно памяти. Певнев мог смотреть на озеро без приступов удушья. Маленькая, выстраданная победа.

— Товарищ майор, минут десять ещё! — перекрикивая рёв мотора, крикнул капитан транспортной полиции, крепкий мужик в накинутом поверх формы оранжевом спасательном жилете. — Причалим у музейной пристани!

Следователь кивнул. Достал из нагрудного кармана мятую распечатку из районного отдела. Бумага уже успела отсыреть от брызг.

«Тройное убийство. Кижский музей-заповедник. Предварительная причина смерти — алиментарная дистрофия третьей степени. Требуется выезд СОГ».

Певнев смотрел на сухие строчки рапорта: алиментарная дистрофия... Казённый, стерильный синоним жуткой, мучительной смерти от голода. Но дежурный по области, когда вчера вечером передавал ему это дело по защищённой связи, добавил деталь, не попавшую в официальную бумагу:

— Владимир, там чёртова мистика какая-то. Трое историков заперлись в музейной избе для исследования артефактов. Еды у них было на неделю. А через четыре дня их нашли мёртвыми — высохшими, словно мумии. И ни крошки не съели. Местные шепчутся про древнее проклятие. Ты вон с той болотной историей справился. Разберись и с этой.

Певнев промолчал. После месяцев бумажной работы в областном управлении — рапорты, проверки, бесконечные беседы с психологом ведомственного госпиталя — ему требовался выезд. Настоящее дело. Чтобы доказать начальству и самому себе: он всё ещё следователь, а не сломанный инвалид.

Катер сбросил скорость, выходя к деревянной пристани. Кижи встретили его промозглой тишиной, нарушаемой лишь гулким карканьем воронья да скрипом старых брёвен под порывами ветра.

Музей под открытым небом объединял десятки шедевров деревянного зодчества. Свезённые со всего Заонежья церкви, крестьянские избы и мельницы дышали суровой стариной — в потемневших от времени срубах не было ни капли новодела.

В межсезонье, когда поток туристов иссякал, остров становился безлюдным. Лишь несколько смотрителей музея и учёные, получившие разрешение на исследования, оставались здесь в преддверии зимы.

На пристани Певнева ждала женщина лет пятидесяти в тёмной куртке с нашивкой «Охрана музея». Лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги.

— Владимир Борисович? Я Светлана Игоревна Рыбакова, начальник охраны. — Она протянула влажную от тумана ладонь. — Спасибо, что так быстро приехали. Это... это кошмар какой-то.

— Где тела?

— В морге музейном. Мы их не трогали, как вы по телефону просили. Только вынесли из избы, где нашли. Там запах был... — Рыбакова поморщилась. — Пойдёмте, я провожу.

Они двинулись по деревянному настилу вглубь территории заповедника. Массивные срубы высились по обеим сторонам дорожки, почерневшие от времени брёвна блестели от влаги.

— Расскажите, что случилось. — Певнев достал диктофон, включил запись.

Рыбакова тягостно вздохнула.

— Одиннадцать дней назад, двадцать пятого сентября, к нам пожаловала московская группа — трое историков, экспертов по карельскому фольклору. Причём люди, видно, с весом: даже из министерства звонили, просили принять по высшему разряду. Им тут же открыли доступ во все фонды. Поселили их в гостевом доме для сотрудников — здесь неподалёку, там и свет есть, и печка исправная.

— Имена погибших.

— Кирилл Леонидович Сомов, руководитель группы, сорок два года. Егор Викторович Туманов, тридцать четыре. И Лариса Олеговна Нечаева, двадцать девять лет.