Седьмое Чувство

Глава 1. Ночь нефритовой статуэтки

ЧАСТЬ 1. ОСКОЛОК ЗЕРКАЛА

Глава 1. Ночь нефритовой статуэтки

Город К. в половине двенадцатого ночи не спит, но замирает.

Смог повисает над улицами липким саваном, неоновые вывески аптек и круглосуточных лапшичных отбрасывают на мокрый асфальт розовые и зелёные пятна. В деловом центре ещё горят окна — там офисные работники допивают третью за вечер растворимый кофе, чтобы успеть сдать отчёты. Но чем ближе к реке, тем тише. Тем старше. Тем опаснее.

Цзюй Цзин И шла по переулку, который знала с детства, но сегодня он казался чужим.

Старый квартал у реки всегда жил по собственным правилам. Здесь не было видеонаблюдения. Здесь соседи знали, когда у кого болит поясница и каким соусом какая семья заправляет утку по-пекински. Здесь черепица на крышах помнила дожди двух империй, а красные фонари перед каждым домом горели не для красоты — от злых духов, как говорила бабушка.

Бабушка умерла восемь лет назад. Духи, видимо, остались.

Цзин И поправила лямку сумки на плече. Дипломная работа была защищена на «отлично», научный руководитель жал ей руку слишком долго и слишком влажно, а в кармане пальто лежала флешка с резервной копией всех материалов — на всякий случай. Отец всегда учил: «Делай две копии. Одну для людей, одну для себя».

Отец был антикваром. Он привык, что важные вещи имеют свойство исчезать.

Она свернула за угол. Дом семьи Цзюй — двухэтажный особняк из серого кирпича, с резными деревянными ставнями и металлической калиткой, на которой ещё сохранилась ручка в виде дракона — привет из девяностых, когда отец только начинал свой бизнес. Внутри двора росло карликовое гранатовое дерево. Мать говорила, что оно приносит удачу.

Калитка была приоткрыта.

Цзин И остановилась. Сердце стукнуло раз, второй, третий — и замерло где-то под рёбрами тяжёлым комком.

Отец никогда не оставлял калитку открытой. Никогда. Даже днём, когда ждал курьера. Даже когда сам выходил вынести мусор. У него была привычка — нажимать на щеколду дважды, проверять, а потом ещё раз. Мать шутила: «Твой отец боится воров больше, чем потерять свою коллекцию».

Цзин И медленно толкнула калитку. Ржавая петля не скрипнула — её смазывали на прошлой неделе. Отец сам, в старом фартуке, с маслёнкой. Она помнила этот запах: машинное масло, жасмин с улицы, вечерняя влажность.

Сейчас жасмин пах так же. Но что-то было иначе.

Она сделала шаг во двор.

Тишина.

Не та тишина, когда все спят, а та, когда живые звуки вдруг заменяет их отсутствие. Не гремит посуда на кухне — мать всегда мыла чашки после десяти. Не слышно клавиш — брат Тинвэй, шестнадцатилетний геймер, сдавал какой-то онлайн-турнир и стучал по клавиатуре как пулемёт. Даже холодильник не гудел.

Цзин И поднялась на крыльцо. Дверь в дом была закрыта, но не заперта.

Она толкнула её плечом.

Первый запах, который ударил в нос — железо. Тёплое, солоноватое железо. Она знала его — однажды в детстве порезала ногу об острый край жестяной банки. Тогда было больно, но сейчас страх оказался сильнее боли.

— Мам? — позвала она тихо. — Папа? Я вернулась.

Никто не ответил.

Коридор первого этажа был освещён только тусклым ночником у лестницы. Старые фотографии на стенах — родители на свадьбе, она с братом у моря, бабушка с неизменной сигаретой — смотрели на неё с мёртвым спокойствием.

Слева была кухня.

Цзин И шагнула туда, и мир раскололся на две части: «до» и «после».

Мать лежала у стола. Рядом — любимый зелёный чайник с трещиной на носике (отец всё обещал его отреставрировать, но руки не доходили). Её горло было разрезано. От левого уха до правого — ровная, почти хирургическая линия. Кровь уже не текла, она застыла на фартуке с вышитыми пионами, на полу, на стене возле раковины. Светлые волосы матери намокли и потемнели у плеч.

Цзин И не закричала. Рот открылся, но звука не вышло — только хриплый выдох, как у астматика, забывшего ингалятор. Она сделала шаг назад, потом второй.

— Папа, — прошептала она. — Папа!

Она побежала в кабинет.

Кабинет отца был его святилищем. Стены в старинных картах, полки с фарфором и бронзой, письменный стол из красного дерева, за которым он сидел до двух ночи, изучая каталоги аукционов.

Сейчас стол был пуст.

Отец лежал на полу за ним. Цзин И увидела сначала его домашние шлёпанцы — старые, потёртые, с вылезшими нитками. Потом — его руки, сложенные на груди, словно он молился. И только потом — горло.

Такой же разрез. Тот же. Та же рука.

Рядом с телом стояла нефритовая статуэтка — резное изображение цилиня, мифического зверя, символа процветания. Статуэтка была из коллекции отца, он купил её на аукционе в Гонконге за сумму, которую не называл даже матери. Одно из хрупких крыльев цилиня было сломано — наверное, ударилось об пол, когда отец падал.

Он не упал сразу. Цзин И увидела следы ногтей на паркете — отец пытался ползти. К двери. К телефону. К матери.