Седьмое Чувство: Хранительница врат

Глава 1. Пустота

Она ждала его три дня.

Три дня, семь часов и ещё сколько-то минут — она сбилась со счёта где-то на вторые сутки, когда поняла, что время больше не имеет смысла. Есть только тишина. Только пустота в груди, которая разрасталась с каждым часом, заполняя собой всё: лёгкие, желудок, горло. Она дышала этой пустотой, глотала её, пыталась заставить себя встать, но тело не слушалось. Тело знало, что его больше нет.

Цзин И лежала на кровати и смотрела в потолок. Белая поверхность, на которой не было ни трещин, ни пятен, ни единого изъяна — и это бесило её почему-то больше всего. Почему мир продолжает быть таким гладким и ровным, когда внутри неё всё разорвано в клочья? Почему потолок не рушится, не трескается, не обрушивается на неё, чтобы похоронить её под обломками вместе с той болью, которую она не могла вынести?

Где-то за окном был день, потом ночь, потом снова день, но она не могла сказать, сколько раз менялось освещение, сколько раз тени на стене удлинялись и исчезали. Кто-то звонил в дверь — она не открыла. Кто-то оставлял сообщения на телефоне, но она не брала трубку. Телефон лежал на тумбочке, экран загорался каждые несколько минут, но она не поворачивала голову. Зачем? Всё, что могло быть сказано, уже было сказано. Всё, что она хотела услышать, она уже никогда не услышит.

Он не придёт. Он исчез, как исчезают сны на рассвете, оставляя после себя только смутное ощущение тепла, которое невозможно удержать. Она пыталась поймать это тепло, стиснуть в кулаке, но пальцы сжимались на пустоте, и пустота эта была холодной и безжалостной.

Шэн ушёл. Она держала его за руку, когда чувствовала, как уходит его тепло, когда смотрела в его глаза и видела в них прощание. Тогда она ещё верила, что он вернётся. Призраки не исчезают просто так, они всегда рядом, они ждут, они приходят, когда ты зовёшь. Она звала. Она шептала его имя в пустоту комнаты ночами, когда никто не слышал. Она кричала его имя про себя, когда хотела разбить стены и разорвать небо, только бы увидеть его снова.

Но он не пришёл.

Приходили другие. Чужие, серые тени, которые скользили по углам и касались её сознания холодными пальцами — она не отгоняла их, не смотрела на них, не слышала их голосов. Они ей были не нужны. Ей был нужен только один. Тот, чьё лицо она видела, даже закрыв глаза. Тот, чьи руки помнила каждая клетка её тела. Тот, кто ушёл, не оставив даже следа.

Цзин И медленно повернула голову и посмотрела на пустую подушку рядом. На ней ещё оставалась едва заметная вмятина — след его головы, его волос, его дыхания. Она протянула руку и коснулась этого места. Холодно. Подушка давно остыла, и от неё больше не пахло им. Тот запах — горьковатый кофе, смешанный с холодной чистотой антисептика и едва уловимой ноткой сухой мяты, той самой, что он разбрасывал в жестяных банках между столами для вскрытий, — исчез в первый же день, испарился, как испарился он сам. А под этим, самым главным, тем, что оставалось только когда он был совсем близко, — тепло его кожи. Она не могла простить себе, что не сохранила его, не запомнила каждую ноту, не запечатала в своём сердце навечно.

Она не плакала. Слёзы кончились в первый день, когда она смотрела, как его тело закрывают белой тканью, и не могла поверить, что там действительно он, а не чья-то жестокая шутка. Потом был второй день — она пыталась найти его призрак, обошла все места, где он был счастлив, где он смеялся, где он однажды взял её за руку и сказал, что больше никогда не отпустит. Ничего. Тишина.

Третий день она не вставала.

Она слышала голоса за дверью. Сначала далеко, потом ближе. Зик и Линь Фэн. Они приходили с утра, стучали, звали её по имени. Она слышала, как они переговариваются, как Зик пытается подобрать ключ, как Линь Фэн что-то говорит ему тихо, почти шёпотом, и в голосе его звучит та боль, которую он пытается спрятать за спокойствием.

— Цзюй Цзин И, открой, — голос Зика был жёстким, почти грубым, но под этой грубостью она чувствовала страх. Он боялся не за себя. Он боялся за неё. Она знала это. Знала, но не могла заставить себя встать. Не могла заставить себя подойти к двери, повернуть замок, посмотреть им в глаза.

— Открой, — снова Зик. Он постучал громче, кулаком, так что дверь задрожала. — Не смей делать глупостей.

Глупостей. Она почти усмехнулась, но звук застрял где-то в горле, превратившись в тихий, хриплый выдох. Глупости. Он называет это глупостями. А что ей оставалось? Жить? Дышать? Улыбаться, как будто мир не рухнул? Она не знала, как это делается. Она забыла, как это делается. За эти три дня она забыла всё, чему её учили, — как держать спину прямой, как смотреть вперёд, как верить в то, что завтра будет лучше. Завтра не будет. Завтра — это просто ещё один день без него.

Линь Фэн сказал что-то тихо, и стук прекратился. Наступила тишина, а потом она услышала его голос уже ближе — он приложился лицом к двери, говорил почти шёпотом, так, чтобы только она могла слышать:

— Цзин И, мы не уйдём. Мы будем здесь, сколько нужно. Но ты должна открыть. Ты не можешь оставаться там вечно.

Она закрыла глаза. Не может? А что, если может? Что, если она просто хочет лежать здесь, пока её тело не превратится в пыль, пока ветер не развеет её кости по этой комнате, пока от неё не останется ничего, кроме памяти о ней? Он ушёл. Почему она должна оставаться?

Шэн умер. Он умер у неё на руках, и она ничего не могла с этим сделать. Она — та, кто видит призраков, та, кто говорит с мёртвыми, та, кто должна была знать, как спасти его, — она ничего не сделала. Она просто держала его за руку, и чувствовала, как его пальцы холодеют, и смотрела, как его глаза закрываются, и понимала, что мир разделился на «до» и «после».