Седой ребёнок

Глава №5. Договор со смертью вместо праздничной линейки

- Единственный плюс смерти –

На следующий день не надо на работу.

(с) Джейсон Лав

Неделю я провела довольно однообразно. Книги, тренировки, книги и снова тренировки. В перерывах между ними были и другие вещи, но основную часть времени заполняли именно чёртовы книги и тренировки. В основном, правда, всё-таки книги. Как правило, Нурбану молчаливо присоединялась ко мне за чтением. Мы просто читали каждая своё, изредка обмениваясь репликами. Просто были рядом, успокаивая друг друга одним лишь присутствием. Большего нам друг от друга было и не надо. Просто присутствовать где-то неподалёку, потому что время, проводимое порознь, казалось совсем неправильным и, как правило, сопровождалось мелкими досадными неприятностями. Не редко мы играли в шахматы. Нурбану оказалась столь же без ума от это игры, сколь и я, но играли мы тоже опять же таки молча. Иногда она присоединялась ко мне на тренировках или мы просто выходили прогуляться. Последнее никогда не длилось долго.

По вечерам мне писала Тоня. Наши переписки не занимали больше получаса, опекунша искренне беспокоилась обо мне и скучала. Приходилось отвечать.

От компании сестры мы отделились как-то плавно. В какой-то момент они просто оставили попытки вытащить нас куда-то, поняв, что мы всегда найдём убедительную отмазку. И тем не менее сама Татьяна упорно не оставляла попыток наладить со мной контакт. Правда, теперь делала это уже менее навязчиво. Просто иногда спрашивала, как дела, присоединялась к нам с Нурбану на наших прогулках, тренировалась со мной, подсказывала какие-то книги. Сестра уже не предпринимала попыток увидеть во мне прежнюю Ольгу, ту, которой она меня помнит, как делала это в лазарете и в первый день после него. Она пыталась принять и снова выстроить тёплые сестринские отношения уже с новой, нынешней мной. Даже старалась проявлять заботу, как, наверное, положено старшей сестре.

И ещё, наверное, мне следовало ценить, что Татьяна сменила тактику. Жертвуя временем, которое могла бы весело провести с друзьями, оставила попытки втянуть меня в свою жизнь и стала стараться вновь стать частью моей. Наблюдая за этим даже у меня язык не поворачивался прогнать её, оттолкнуть холодной отповедью о том, что она мне на самом деле вовсе не нужна. Но и шагов на встречу я делать не стремилась, позволяя ей жить в иллюзии, что однажды мы сможем снова стать самыми близкими друг другу существами, которыми должны быть сёстры. Раз уж эта иллюзия её утешает…

Как-то раз мы, правда, столкнулись на школьном кладбище. Да, здесь, посреди леса, было целое кладбище из учеников, не переживших обучение и учителей, завещавших похоронить их здесь. И здесь же была похоронена мать, чуть поодаль ото всех, на маленьком холме. Не знаю, что меня привело к её могиле, но в какой-то момент, в задумчивости одиноко выйдя на улице я вынырнула из мыслей уже смотря на статую прекрасной женщины, выполненной из белоснежного мрамора в натуральный рост.

Почему-то при взгляде на неё у меня сжалось сердце.

Наверное, эту статую выполняли с какой-то фотографии или портрета. И скульптор точно был искуснейшим творцом. Слишком уж живой она выглядела. Светлая улыбка озаряла прекрасное, чуть поднятое вверх лицо с устремлёнными куда-то вдаль, искрящимися весёлым счастьем глазами, чуть прищуренными, словно на солнце. На плечах у неё была тёплая, обитая мехом накидка, одета она была в зимнее платье в пол с каким-то замысловатым узором, украшенное по подолу и застёжке мехом, с пояском, обвивающим тонкий стан. Подол чуть вскинулся мягкими волнами, одна хрупкая ножка в аккуратном, подбитом мехом сапожке на невысоком каблучке, приподнята, вторая стоит на носочке и руки в варежках раскинуты так, словно она собирается закружиться вокруг себя или только что завершила кружение. Из-под шапки с маленьким помпоном струятся волны густых длинных волос. Наверное, так будет выглядеть Татьяна, когда вырастет. Это было почти невероятно. Добавь этому мрамору цвета – и не отличишь от живой. Кажется, вот-вот и сорвётся с места со звонким переливчатым смехом.

Повинуясь какому-то странному наитию, я чуть приподнялась на носочки и провела пальцами по её щеке, стирая тонкий слой падающего снега и тихо прошептала:

- Мама. Так вот, как ты выглядела. Как оживший лучик солнца… Пожалуй, я понимаю, что нашёл в тебе наш суровый и холодный отец. Не удивляюсь, что ты смогла растопить его северное сердце.

Это было очень странно, но сейчас я действительно чувствовала тоскливую, тянущую сердце боль. Я даже не помню её. Совсем. А ведь она точно меня любила. И у нас была счастливая дружная семья. Семья, которой уже больше никогда не будет, пусть я и вернулась. Потому что не вернётся она. Не вернутся двенадцать долгих лет. Всё былое перечеркнула одна лишь трагедия.

Мне помстилось ласковое прикосновение к волосам и к горлу подступил болезненный колючий ком. Наверное, так когда-то прикасалась к ним она. Чёрт! Да откуда во мне эта сентиментальность? И откуда тяга к поэтичным сравнениям? Я ведь не помню её ровно так же, как сестру и отца. Так почему?.. Видимо, даже моё чёрствое сердце не может оставить равнодушным могила матери.

Убрав руку, я опустила глаза на постамент и прочитала надпись на латыни, начертанную под именем и датой смерти:

- «Sol quoque unum diem exit». Солнце тоже однажды гаснет. Мы с отцом схожи в сравнениях.

- Ты всё-таки пришла сюда, - раздалось тихое за моей спиной.

Я резко развернулась на звук, на ходу выхватывая кинжал и приставляя его к горлу говорящего.