Сельский Роман

Пролог

Автобус дёрнулся и встал.

Вера открыла глаза. За окном было серо — то ли утро не разгулялось, то ли уже не собиралось. Стекло дребезжало мелкой дрожью, хотя мотор заглох. По проходу, цепляясь за спинки сидений, протиснулась женщина в болоньевой куртке, волоча за собой клетчатую сумку — огромную, как гроб. Сумка задела Верину коленку.

— Извиняй, дочка.

Вера не ответила. Прижала к себе чемодан — коричневый, дерматиновый, с оторванной ручкой, — и стала смотреть в окно.

Райцентр Кудрово выглядел так, будто его построили наспех, а потом забыли снести. Площадь перед автостанцией, залитая лужами, была уставлена палатками: плёнка, картон, фанера. Мужик в тренировочных штанах раскладывал на ящике блоки сигарет — «Прима», «Ява», «Мальборо» поддельный, пачка за тысячу рублей, три за две пятьсот. Рядом бабка торговала семечками из ведра. За палатками, у бетонного забора, стояла тонированная девятка с открытым багажником — оттуда ухал басами «Владимирский централ».

Сентябрь девяносто третьего. По радио, которое хрипело в автобусе всю дорогу от Москвы, говорили про указ президента и Верховный Совет, про конституционный кризис — Вера слушала и не слышала. Какая разница, кто там кого распускает. Зарплату не платили шесть месяцев. Институт закрылся. Соседа по коммуналке забрали в вытрезвитель, и он вернулся злой, с порванным ухом, и неделю стучал по батарее в три часа ночи.

Москва выталкивала её — медленно, методично, как организм выталкивает занозу.

Она и не сопротивлялась.

— Кудрово, конечная! — гаркнул водитель. — Вещи забираем, на остановке не стоим, здесь не гостиница.

Вера вышла на площадь. Воздух пах по-другому — не бензином и метро, а землёй, мокрым асфальтом и чем-то сладковатым, то ли палой листвой, то ли дымом. Она затянула потуже пояс на куртке и пошла к выезду из города — туда, где кончался асфальт и начинались просёлочные дороги.

До Ольховки — тридцать километров. Автобус туда ходил по вторникам и пятницам. Сегодня была среда.

У обочины стоял грузовик — ЗИЛ, зелёный, с помятым крылом. Водитель курил, привалившись к кабине, — мужик лет пятидесяти, в промасленном ватнике, с лицом, которое видело всё и ничему не удивлялось.

— До Ольховки подбросите?

Он посмотрел на неё — на чемодан, на городскую куртку, на кроссовки, уже забрызганные грязью.

— Садись. Пачку «Примы» есть?

— Нет. Я не курю.

— Тогда за так довезу. За красивые глаза.

Он заржал. Вера не улыбнулась, но полезла в кабину. Чемодан поставила на колени — отпустить было страшно, хотя внутри лежало немного: два платья, свитер, шерстяные носки, документы, сорок тысяч рублей — всё, что осталось от московской жизни, — и фотография: маленькая, чёрно-белая, с загнутым уголком. На фотографии — женщина в платке и девочка лет шести, обе щурятся на солнце. На обороте — карандашом, бабушкиным почерком: «Верочка и я. Ольховка. 1976».

Она не доставала эту фотографию полтора года. Достала вчера вечером, когда складывала чемодан, — и просидела с ней на кухне до рассвета.

ЗИЛ тронулся. За городом дорога стала хуже — асфальт кончился, начались ямы, колеи, куски щебёнки. Грузовик трясло. Кабина пахла соляркой и махоркой. Водитель говорил что-то про колхоз, про председателя, который проворовался, про то, что в Ольховку «уж год как никто не ездит, только почтальонка раз в неделю, да и то если дорогу не развезёт».

Вера смотрела в окно. За стеклом тянулась средняя полоса — берёзы, осины, поля, убранные и не убранные, скирды, покосившийся указатель с надписью «совхоз Заречный» и приписанным от руки «— банкрот». Где-то на столбе болтался рекламный плакат: лицо Лёни Голубкова и слова «Я не халявщик, я партнёр». Ветер трепал плакат, и Голубков улыбался рывками, будто ему было больно.

Вера закрыла глаза.

Она не убегала. Она так решила — сама, спокойно, без истерик. Мать из Тулы сказала по телефону: «Ты дура, Верка, какая деревня, кому ты там нужна, приезжай ко мне». Вера ответила: «Я там нужна себе». Мать повесила трубку.

Она не убегала. Она возвращалась.

Другое дело — куда.

Последний раз она была в Ольховке летом восемьдесят третьего. Ей было двенадцать. Бабушка пекла пироги с яблоками и пела что-то тихое, без слов, пока месила тесто. Дом пах деревом и молоком. За околицей текла река — мелкая, тёплая, с песчаным дном, — и там, на берегу, был мальчишка. Старше. Загорелый, нескладный, с ободранными коленками. Они бегали вместе каждое лето — сколько Вера себя помнила. Таскали яблоки из-за чужого забора, ловили раков, строили шалаш. В то последнее лето он вытянулся, стал другим — смотрел иначе, молчал чаще.

Они поцеловались у реки. Неловко, быстро, с привкусом яблок.

Потом Вера уехала. Потом бабушка умерла.

Потом прошло одиннадцать лет, и мальчишка превратился в размытое пятно на краю памяти — то ли был, то ли приснился.

— Ольховка, — сказал водитель.

Вера открыла глаза.

Деревня лежала в низине, между двумя холмами, как в ладонях. Крыши — шиферные, покрытые мхом. Дымы из труб — три, четыре. Дорога — глина и лужи. Тишина — такая, от которой звенит в ушах.

ЗИЛ остановился у развилки.

— Дальше не проеду. Там колея — сядем.

— Спасибо.

— Ты точно туда? Там же... — Он не договорил. Пожал плечами. — Ну, бывай.

Вера спрыгнула на дорогу. Кроссовки тут же утонули в грязи по щиколотку. ЗИЛ развернулся и ушёл, обдав её запахом выхлопа.

Стало тихо.

По-настоящему тихо — так, как в городе не бывает. Ни машин, ни голосов, ни гудков. Только ветер в берёзах и где-то далеко, на другом конце деревни, мычание коровы.

Вера стояла на дороге с чемоданом в руке и смотрела на Ольховку.

Дом стоял третьим от края — она помнила. Серый, осевший на один бок, с заколоченными окнами и калиткой, упавшей в крапиву. Яблоня в палисаднике — та самая — разрослась, одичала, ветки скребли по крыше. На коньке сидела ворона и смотрела на Веру со спокойным любопытством, будто спрашивала: ну и чего пришла?