Семейные каникулы. Лотерейный билет

Глава 4

К вечеру снеговик был готов.

Получился он кривоватым, с ведром на голове, съехавшим набок, и морковкой, торчащей под таким углом, словно снеговик задумчиво почесывал подбородок.

Тема гордился своим творением так, будто только что вылепил Давида Микеланджело. Алиса критиковала пропорции и настаивала, что голова слишком большая для туловища, но глаза у нее блестели, и она то и дело поправляла снеговику шарф, который притащила из дома.

Дети ввалились в прихожую красные, мокрые и счастливые. Снег набился им в ботинки, в карманы, за шиворот. Темины варежки промокли насквозь и превратились в две печальные тряпочки, а у Алисы из-под шапки выбились волосы, слипшиеся сосульками.

Я отправила обоих под горячий душ, развесила мокрую одежду на батарее, выставила ботинки к камину.

Антон сидел на кухне, когда я спустилась вниз. Все еще здесь.

Я посмотрела на часы над плитой. Пятый час. Если он собирается вернуться сегодня, пора выезжать: последний паром отходит в семь, а до переправы ехать минут сорок, и это если дороги не замело.

Он поймал мой взгляд и понял его без слов.

— Чайник вскипел, — сказал вместо всего того, что могло бы быть сказано. — Будешь?

— Буду.

Он налил мне чай в большую кружку с оленями, которую явно выбрал специально, потому что рядом стояли и другие, попроще. Достал из шкафчика печенье в жестяной коробке и поставил на стол.

Мы сели за стол друг напротив друга. Я грела озябшие пальцы о горячие бока кружки, он смотрел в окно, где уже начинало темнеть, и зимние сумерки наползали на лес, съедая краски.

— Темнеет рано, — сказал он.

— Зима.

— Да. Зима.

Молчание затопило кухню. Наверху дети топали мокрыми пятками по полу, смеялись, роняли что-то с грохотом.

— Дороги, наверное, скользкие, — добавил он, глядя в окно. — Подморозило. Ехать надо аккуратно.

— Угу.

Еще одна пауза. Он отпил чай, поставил кружку на стол, повертел в пальцах овсяное печенье, но есть не стал.

— Дом хороший. Большой.

Я смотрела на него и понимала, к чему он ведет. Так осторожно, так ненавязчиво, будто сама идея еще не оформилась до конца. Ждал, что я предложу, что скажу: ну, раз такой большой дом, раз столько комнат, может, останешься на ночь? Поздно уже, дороги скользкие, дети расстроятся...

Не дождется.

— Паром в семь, — сказала я, глядя ему в глаза. — Последний.

Он кивнул, принимая удар:

— Знаю.

И не двинулся с места.

Я допила чай, хотя он был еще слишком горячий и обжег язык. Встала, отнесла кружку к раковине и вымыла. Все это время чувствовала его взгляд на своей спине, как прикосновение.

— Детям ужин пора, — сказала я, не оборачиваясь. — Набегались, проголодались, устали, рано лягут.

— Могу помочь. Приготовить что-нибудь.

— Справлюсь.

Он все еще сидел за столом и уходить явно не собирался.

Что-то внутри меня начало закипать, как чайник на плите. Целый год я справлялась сама. Без его помощи, без его присутствия, без его чая и его печенья, и его взглядов, и его «могу помочь».

А теперь он сидит тут, на моей кухне (ладно, на эту неделю моей), и делает вид, что так и надо. Что это нормально. Что он имеет какое-то право тут находиться.

— Антон, — сказала я. — Паром в семь. Тебе ехать минут сорок до переправы. Минимум.

Он посмотрел на часы, хотя наверняка и так знал, сколько времени.

— Да, пожалуй. Пора.

И все равно не встал.

— Может, детей хотя бы покормлю сначала? — предложил с таким видом, будто это самая разумная идея на свете. — Помогу уложить. Они расстроятся, если просто уеду.

— Не надо.

— Марин...

— Не надо, — повторила я. — Спасибо, что довез. Я ценю. Но дальше сама.

Он помолчал, глядя на меня. Что-то мелькнуло в его лице, обида, разочарование, облегчение, я не успела понять. Он встал:

— Ладно. Как скажешь.

Вышел из кухни в коридор. Я слышала, как он надевает куртку, шурша рукавами, как возится с ботинками, как звякает ключами от машины.

— Папа уезжает? — Тема свесился с лестницы, мокрый после душа, в пижаме с динозаврами, волосы торчали во все стороны. — Уже?

— Уже, солнышко.

— А можно он еще побудет? Чуть-чуть? Ну пожалуйста?

Что-то кольнуло внутри, и я спрятала это поглубже.

— Папе пора ехать. Давай попрощаемся.

Тема скатился по ступенькам, чуть не споткнувшись на последней, и повис на Антоне всем своим маленьким телом. Тот подхватил его, обнял и прижал к себе.

— Увидимся скоро, — сказал в вихрастую макушку. — Через неделю, как вернетесь. Это быстро.

— Это долго, — Тема шмыгнул носом. — Целая неделя.

— Пролетит незаметно. Будешь снеговиков лепить, на ярмарку съездите. Не успеешь оглянуться.

Алиса спустилась следом:

— Пока, пап.

— Пока, Алис. Присматривай за братом.

— Всегда присматриваю.

Он поставил Тему на пол и посмотрел на меня. Я стояла у стены, скрестив руки на груди.

— Ну, — сказал он, — бывай. Если что, звони.

— Позвоню.

Не позвоню. Мы оба это знали. Пустые слова, которые говорят при расставании, потому что надо что-то сказать.

Он открыл дверь, и в дом ворвался морозный воздух, колючий и свежий. Дети поежились и убежали наверх, а я осталась стоять в дверях, глядя ему вслед.

Он шел к машине по расчищенной дорожке, засунув руки в карманы куртки. Небо над головой стало темно-синим, и первые звезды уже проступали сквозь облака.

«Уезжай, — думала я. — Просто уезжай. Сядь в машину и уезжай, и все вернется на свои места».

Он сел в машину, хлопнула дверца, вспыхнули фары, мазнув светом по снеговику и елям. Антон сидел внутри и смотрел в телефон.

Я нахмурилась. Что он там делает? Навигатор настраивает?

Прошла минута, другая. Машина стояла на месте, фары горели, мотор работал, а он все сидел и пялился в телефон.

Наконец дверь машины открылась, и Антон вышел. Лицо у него было странное, не злое, не расстроенное, просто странное, непроницаемое, как бывало, когда он не хотел показывать, о чем думает.