Семейный Апокалипсис

Глава 1

Меня зовут Дима, мне двадцать девять, и я читаю рэп, который никто не слушает.

Ну, то есть технически его кто-то слушает. Вчера, например, пятеро человек поставили лайк под треком «Вечерний туман». Я пересчитывал. Три раза. Ещё мой пёс Генри периодически ходит по комнате, когда я записываю куплеты, и одобрительно виляет хвостом. Если, конечно, это можно считать за прослушивание.

Правда в том, что я хорош в своём деле. Не отличный, не гениальный, но хорош. Я чувствую ритм, умею укладывать текст в бит, знаю, где сделать паузу, а где выдохнуть. Проблема в другом. Мои треки уходят неизвестно куда. На стриминги я их выкладываю сам, но слушателей почти нет. Друзья говорят, что у меня «некоммерческий звук». Я не до конца понимаю, что это значит, но звучит как приговор.

За съёмную квартиру я плачу из доходов от удалённой работы – я оператор в доставке роллов «Филадельфия». Смешно звучит, да? Рэпер и оператор доставки. Но работа простая: сидишь в веб-интерфейсе, принимаешь заказы, перезваниваешь клиентам. Десять тысяч в неделю за три смены. Не богатство, но на корм Генри и на запись треков хватает.

Так, ладно. Не хочу, чтобы глава начиналась с нытья.

Начну с другого.

Сегодня был странный день. Я понял это ещё утром, когда Генри не стал прыгать с утра, требуя выгула. Вместо этого он лежал на диване, положив рыжую морду на лапы, и смотрел на дверь. Не рычал. Не скулил. Просто смотрел. Так обычно смотрят люди, которые что-то знают, но не хотят тебя пугать.

– Генри, ты чего? – спросил я, натягивая домашние штаны.

Пёс перевёл взгляд на меня, потом снова на дверь. Я почесал его за ухом. Шерсть была сухой, нос – мокрым. Ветеринар говорила, что у Генри тревожное расстройство, прописала ему капли на ночь, но они не особо помогали. Пёс боялся громких звуков, одиночества, резких движений и почему-то пылесоса.

Я назвал его в честь Генри Чинаски – альтер эго Буковски. Думал, будет крутой пёс-алкоголик, который писает в раковину и ругается с соседями. И получилось – как корабль назовёшь, так и поплывёт. Генри оказался самым тревожным псом на районе. Боится громких звуков, плачет, когда я ухожу в магазин, и однажды разрыдался, потому что я сказал, что буду записывать альбом и ему придëтся это слушать. Буковски бы гордился, наверное.

С одиночеством у нас была отдельная история. Генри нельзя было оставлять одного дома даже на пару часов. Начинался конец света: вой, разодранный диван, лужи в прихожке. Мы с Таней пробовали разные методы – игрушки, капли, феромоны, даже включали ему на ноутбуке аудиокниги. Однажды он успокоился под голос диктора, который читал «Краткую историю космоса». С тех пор мы иногда оставляли ему космос. Не спрашивайте, я сам не понимаю.

Выгуляли мы его быстро. В Мурино в восемь утра ещё никого нет, только такие же собачники, которые молча кивают друг другу и делают вид, что не слушают, о чём ты говоришь с собакой. Я говорил с Генри так, будто он человек. И он, если честно, понимал.

– Сегодня у нас куча планов, – сказал я ему, когда мы зашли обратно в лифт. – Я поработаю над текстом, потом смену отсижу, потом Таня придёт, и мы посмотрим какой-нибудь ужастик. Ты ляжешь у нас на коленях и будешь притворяться, что не боишься, а испугаешься и убежишь в коридор.

Генри вильнул хвостом. Лифт поднимался на девятнадцатый этаж. Внутри пахло чужими ужинами и дешёвым стиральным порошком.

Квартира у нас – двадцать квадратов. Студия на Воронцовском бульваре. Аренда – двадцать тысяч, плюс коммуналка зимой доходит до пяти. Всё в одной комнате: диван, на котором мы спим, мой рабочий стол с микрофоном и компом, кухонный уголок, шкаф и маленькая прихожая. Многофункциональный диван. Днём он диван, ночью – наша кровать. Мы уже пять лет так живём, и знаете – это нормально. Мы из Читы, уверен, что когда-нибудь купим свою двушку в Питере. Но пока вот так.

Я сел за стол, включил комп, открыл проект, над которым работал последние две недели. Бит я купил у одного знакомого битмейкера из Новосибирска за три тысячи. Хороший такой, грустный, с фортепиано и низким басом. Под него хотелось читать что-то про этот город, про серое небо и вечные пробки. Я набросал пару строчек, перечитал, стёр. Не то.

Наушники у меня новые, хоть и китайские– заказывал с доставкой, ждал три недели. Звук у них неплохой, хотя вокал иногда гуляет. Но они мои, и это уже хорошо.

Таня у меня инженер, четвёртый курс специалитета. Изучает эксплуатацию радиотехнического оборудования. Я, честно, не очень понимаю, что это значит, но звучит серьёзно. Она рассказывала про какие-то радиолокационные системы, про настройку частот, про то, как антенны работают. Я кивал и думал, что мы оба работаем со звуком, только по-разному. Она – с радиоволнами, я – с голосом.

Вместе мы пять лет. Встретились в Питере, хотя оба из Читы. Смешно: нужно было уехать за тысячу километров, чтобы найти человека, который вырос на той же улице в Забайкалье.

У нас часто разные взгляды. На фильмы, на музыку, на то, как правильно складывать одежду. Она любит порядок, я – творческий беспорядок. Но мы всегда стараемся прийти к компромиссу. Я убираю со стола кружки, она не трогает мои провода. Я мою посуду, она терпит мои репетиции по вечерам.

И конечно же – ревность.

Я не буду притворяться, что это не моя проблема. В группе у Тани из двадцати человек только две девушки, остальные парни. И я знаю, что она меня не обманывает, но всё равно внутри что-то скребёт, когда она задерживается на парах. Поэтому у нас с ней правило: она всегда на связи. Не чтобы я проверял – я ей доверяю. Просто так спокойнее. Таня говорит, что понимает. И правда: сама всегда пишет, где она, с кем, когда будет дома.