Семена Акации

Глава 3

Дом за годы моего отсутствия ни капли не изменился: все та же калитка с драгоценными камнями, которые прадед натащил во время Многовековой войны, каменные статуи богини Бригиты, вечно тонущие в тумане. Роскошная дверь с позолоченной ручкой, и откуда не возьмись появляющийся дворецкий. В просторной прихожей висели семейные портреты. Я от неожиданности чуть не выронила сумку — один из портретов был моим. Я кинула быстрый взгляд на своих спутников, но родовые портреты их не интересовали. Лорд Морай с пренебрежением рассматривал обилие дорогих, безвкусных материалов в интерьере, а Грег во все глаза смотрел на огромную лаэфскую рысь. Она была красивой, с серебристыми кисточками на ушах и безразличной ко всему. Животное чувствовало смерть одного из хозяев, и от ухода к Мабону ее спасало только то, что мать все еще была жива. Рысь появилась в семье за долго до моего рождения, и к моменту моего появления она уже определилась с хозяевами, поэтому теплых отношений у нас не возникло. Но проходя мимо нее, лежащей на коридорной кушетке, мне показалось, что в ее глазах промелькнуло узнавание. Коридор тоже был усеян семейными портретами. Один из них вынудил меня замереть. Перед глазами пронеслись события того дня.

Магия как таковая — это дар общения со стихией, и он либо есть, либо, что бывает очень редко и сравнимо с проклятием, нет. Даже у самого захудалого простолюдина имеется дар чувствовать природу: в веянии ветра они чувствуют приближение непогоды, знают, когда и от чего захворала их животина, а у меня… Родители ждали до последнего, но я не умела чувствовать природу, хоть мне и нравилось гулять по вересковым полям и путешествовать с братом к бухте Серебряного карася. Не умела я и обращаться ко стихиям, просить их помощи. Никто не мог сказать почему, но такие люди порой рождались, правда, у аристократов почти никогда. И мать, стремящаяся быть заметной персоной во дворце, не смогла перенести этот удар стойко, а то, что у меня имелся явный дар богини Бриггиты, склонность к одному из искусств, ее интересовало мало.

Общение ребенка со стихией обычно начиналось тогда, когда он обзаводился более-менее приличным словарным запасом. Брат мог зажигать огонь в камине уже в шесть лет. Хоть я и не страдала скудоумием и была в детстве весьма красноречива, родители пытались найти причину отсутствия дара в моей несообразительности. Они продержали меня в доме до двенадцати лет, до самого последнего срока, когда ребенок мог начать общаться со стихией. И вот мне двенадцать, я стою в пышном розовом платье, готовая принимать поздравления с днем рождения, сжимая в руке букетик гортензий. Я очень не хочу разочаровывать родителей, но прекрасно знаю, что никакого дара общения со стихией у меня нет. Эррол дарит мне набор красок, зная мою страсть к рисованию. Художник пишет наш портрет: счастливая семья, готовая отправиться в гостиную пить праздничный чай. А на следующий день все рушится. Я переживала о том, что родители будут ругаться, но и предположить не могла, что именно они сделают. На портрете был изображен последний день, когда я видела брата и отца. Именно такими они и остались в моей памяти. А набор красок, что я держала в руках, был той вещью, которая помогла справиться на юге со всем произошедшим. Хотя у меня бывали порывы от всей души швырнуть этот дорогущий набор в стену.

Я осмотрелась: оказалось, что мои спутники уже ушли, сопровождаемые дворецким. Кажется, тот говорил что-то про зеленую гостиную. Я вздохнула, и мои шаги громко застучали по полу. Всегда бесило отсутствие ковра — родители знали о каждом передвижении в доме, поэтому спрятаться в нем было невозможно. Дом, к своему прискорбию, я помнила хорошо и, ни разу не ошибившись в поворотах, быстро добралась до гостиной. Первое, что я заметила — брата. Эррол лежал по середине светлым пятном на темно-зеленом мраморе пола, лучи, пробивающиеся сквозь высокие узкие окна, сходились на его теле. Казалось, что его посиневшая кожа подсвечивалась изнутри. Это была бы красивая картина, но служебному наброску не суждено в нее превратиться, а я никогда не стану писать собственного брата. Раньше я развлекалась, набрасывая портреты семьи, предполагая, как бы они выглядели в старости. Но Эррола в старости я уже точно не увижу.

Впрочем, я не ожидала увидеть его и в расцвете сил. Он возмужал, носил бороду, и кажется, подрос. Волосы его уже не были такими светлыми, как раньше, а глаза… были закрыты. И цвет глаз я уже не узнаю. Трогать тело строго запрещалось, но так хотелось! У нас были прохладные отношения, сказывалась большая разница в возрасте, и он часто насмехался надо мной из-за отсутствия дара, но глядя на его мертвое тело, я поняла, что внутри меня где-то жила надежда свидеться с ним. С ними всеми. Это мысль на столько меня поразила, что я замерла.

— Вы разучились водить линии по бумаге? — раздалось за спиной. — Коронеры ждут.

От неожиданности я резко развернулась и уронила с ближайшей тумбы вазу. Та разбилась с оглушающим звоном. Лорд Морай проследил за ее падением невозмутимым взглядом.

— Мне, конечно, ваза казалась совершенно безвкусной, и я бы разбил еще парочку, стоящих тут. Но думаю, хозяевам придется это не по нраву.

Я кивнула и посмотрела на осколки. В детстве я ее тоже не любила. Но сейчас почему-то захотелось сгрести осколки и попробовать их склеить.

— У вас все хорошо? — вновь раздалось от лорда Морая. Брови его были чуть нахмурены, а взгляд внимательно осматривал меня.

— Да-да, я сейчас все быстро набросаю.

Я раскрыла сумку, вытащила из нее все необходимое. Карандаш опять куда-то укатился, но я просто уселась на пол и преступила к наброску. Хотелось побыстрее закончить и убраться отсюда.

— Мда-а, — протянул лорд, наблюдая за моими действиями. — Принесите, пожалуйста, даме стул, — обратился он к кому-то из слуг, а сам поднял укатившийся карандаш. — Пожалуй, пока оставлю себе, — повертел он его в руке, ногой задвинул осколки вазы под тумбу и ушёл.

А я принялась рисовать тело. Тело брата. Почему-то воспринимать его как очередной экспонат для позирования не выходило. Это было плохо. По многим причинам. Во-первых, это дурно сказывалось на процессе, и я норовила одушевить бесчувственное тело, лежащее на полу. Во-вторых, это означало, что детская рана не зажила и все также кровоточила, а это грозило серьезными проблемами в будущем. Штрихи от моего недовольства выходили слишком резкими и тяжелыми, еще немного, и придется брать новый лист бумаги. Я выдохнула и пару раз стукнула по листу карандашом. Грифель не выдержал и сломался. Я выдохнула еще раз.