Семья для попаданки. Богатырь в подарок

Глава 6 Обращение с детьми

Каждое утро вставала я ещё до рассвета, потому что к нему нужно было успеть сделать завтрак для всех слуг, напечь хлеба, иногда даже пирогов, сварить кашу, приготовить еду собакам и даже свиньям.

Отдельно готовили для барского стола.

Хозяин, как здесь все называли мужика, что меня нанял, жил с престарелой матерью, но довольно часто устраивал дома пьянки, гулянки, так что приходилось готовить не покладая рук.

Из работников кухни была старшая Фаня, которая руководила процессом, да и, если говорить напрямую, готовила почти всё, потому как работала за троих. Кроме неё, тяжёлую работу на кухне помогал делать старый слуга, который уже не годился для того, чтобы работать в поле, принадлежащем всё тому же хозяину, и два мальчика «принеси-подай». Один из них был сыном Фани — мальчуган десяти лет. Шустрый парнишка, но вороватый. Несколько раз я видела, как он тащит мясные куски из кладовки, при том, что недостатка в еде при такой матери у него не было. Где был их отец, история умалчивает.

И ещё один парнишка, который часто за своего друга делал большую часть работы.

Его звали Прошка. Когда я первый раз его увидела — мне чуть плохо не стало. Маленький мальчонка вытаскивал из раскалённой печи огромный противень с себя размером. На вид ему было года четыре. Потом оказалось, что шесть, просто довольно мелкий. Но сути это не меняло.

Он был маленьким, юрким и непоседливым, как и все дети, но при этом не по годам сообразительным и уже побитым жизнью. Груда, иногда вечером захаживающая к нам на кухню, рассказывала, что Прошку подкинула хозяину одна из его пассий. Но так как светловолосый и голубоглазый мальчонка никак не походил на хозяина дома, у которого были тёмно-каштановые кудри, то его, практически с младенчества, оставили тут помогать, на кухне. По факту, он был в доме на птичьих правах. Вроде не крепостной, но и не родственник для барина. Ни документов, ни родственников, ничего. Выгони его завтра хозяин на улицу, даже не схватится никто.

У меня же, выросшей в современном, гуманном мире, волосы на голове шевелились от творящегося тут произвола. Вот, живёт ребёнок. Никому не нужен, никто о нём ничего не знает, он выполняет работу взрослого человека. Пусть не мужчины, но меня, по началу, он оказался куда ловчее. Чистил картошку, выносил вёдра с помоями, приносил воду, лепил пироги. Делал ВСЁ, что только можно, учитывая его невысокий рост и небольшую силу в руках. Не раз и не два я видела, как он, придвинув стульчик, перемешивает еду для свиней в огромном тазу, практически падая в него и лишь чудом удерживаясь на поверхности.

Надо ли говорить, что когда я пришла, то после небольших баталий переняла большую часть работы мальчугана и делала всё, чтобы ему оставались дела полегче или хотя бы не такие опасные. Фаня, поначалу, пыталась меня строить и давать ему другую тяжёлую работу, но я стояла насмерть, вновь и вновь забирая у него тяжеленные вёдра и острые ножи и часто задерживаясь в кухне допоздна, но не давая парня в обиду. Даже Антипу, сыну поварихи от меня пару раз перепало затрещин, когда он внаглую бил палкой младшего товарища.

Груда всё чаще нас заставала за вечерним мытьём посуды, где я — мыла, кипятила, а Прошке оставалось только вытирать тарелки и кастрюли, да раскладывать по местам. Тогда, когда мы с ней перед общим отбоем иногда позволяли себе немного поболтать, буквально вырывая это время из своего сна, маленький Прохор не уходил, а сворачивался калачиком на ближайшем мешке с крупой, невдалеке от меня, и посапывал, пока я гладила его по светлой головке.

Каждый раз видя, как этот ребёнок тянется вслед за рукой, пытаясь урвать хотя бы крупицу ласки, у меня сердце сжималось, а на глаза выступали слёзы.

У меня не было детей. Я, как и многие в двадцатипятилетнем возрасте, сначала хотела сделать карьеру, в чём, собственно, и преуспела. У меня даже собаки не было, что уж тут о ребёнке думать! Я не знала, как с ними общаться! Но сейчас, глядя на маленькое, худенькое тело, которое всё чаще робко прижималось ко мне в поисках тепла и защиты, я вновь и вновь задавалась вопросом, а в чём, собственно, смысл жизни? Смысл моей жизни?

Потому что сейчас, вместо карьеры и моментального возвращения домой, больше всего на свете мне хотелось вырваться из этого круга тяжёлой работы у самодура и не дать работать у таких, как он, вот таким вот маленьким Прохорам.

Когда я заикнулась, почему никто из присутствующих слуг не захотел усыновить мальчонка, Груда посмотрела на меня, как на полоумную.

— У нас и так у каждого голодных ртов полон дом, как нам ещё одного на себе тащить? Да и подневольные мы — крепостные. Сейчас он свободен. Если не подхватит какую-нибудь заразу и не убьётся от работы случайно, то вырастет и даже, возможно, сможет уйти. Мы и так его держим здесь, и работу даём. Неужто думаешь, что на улице ему лучше будет?

Я терялась и даже не знала, что можно ответить на такое утверждение. Действительно, сейчас у него хоть какое-то будущее есть. И даже я, как бы мне ни было его жалко, ничего не могла ему дать — я сама в этом мире была на птичьих правах.

Всё изменилось, когда однажды утром я выносила ведро с мусором и собиралась начать замешивать тесто для хлеба из настоявшейся за ночь опары.

Ночью первый раз подморозило, и сейчас тоненькие корки на лужах, покрытые инеем, с хрустом ломались под моими ногами.

Тут, со стороны парадного входа послышались громкие, надрывные детские крики.

Ведро с помоями упало на подмёрзшую землю.

— Прошка!

Я подхватила юбку и со всех ног бросилась в сторону криков.

События происходили даже не во дворе дома, а на улице, за воротами.

Хозяин дома, совершенно не стесняясь прохожих, таскал за волосы ревущего ребёнка под одобрительный и громогласный лай стаи бродячих собак.

— Будешь знать, шавка дворовая, как мою одежду портить! Чтобы больше я тебя не видел возле моего дома! — на его расшитой нелепыми цветами рубахе, видневшейся из-под меховой жилетки, расползалось небольшое пятно от вина. Разбитый глиняный кувшин из-под напитка валялся рядом на земле.