Семья на миллиард

Глава 1

Кристиан

Три часа семнадцать минут ночи.

Я открываю глаза за секунду до того, как Тедди начинает плакать. Тело привыкло — за два месяца оно перестроилось, научилось улавливать едва слышные изменения в дыхании сына за стеной.

София даже не шевелится. Она спит тем тяжёлым сном, которым спят люди, которых выжали досуха. Кормления каждые два-три часа, гормоны, которые до сих пор не пришли в норму, и это изматывающее чувство, что ты нужна каждую секунду.

Я встаю. Натягиваю домашние штаны, выхожу в коридор.

Детская купается в приглушённом свете ночника — черепаха, отбрасывающая на потолок тени звёзд. София настояла на черепахе: «Он будет смотреть на неё и думать, что он под водой, и ему будет спокойно».

Тедди не смотрит на черепаху. Он лежит на спине, раскинув ручки и ножки, красный от крика, с кулачками, сжатыми так, будто готов драться.

— Тихо, папа здесь.

Подхватываю его, прижимаю к груди. Пахнет молоком, детским кремом и чем-то сладким — тем неуловимым запахом новорождённых, который исчезает через несколько месяцев. Я вдыхаю его каждый раз и чувствую, как внутри что-то переворачивается.

Проверяю подгузник — сухой. Проверяю, не голоден ли — София кормила полтора часа назад. Живот. Знакомая история.

Я выхожу в гостиную, сажусь в кресло у окна. Прижимаю Тедди к себе, глажу по спинке. Он сопротивляется, выгибается, но постепенно затихает. Сначала перестаёт кричать, потом всхлипывания становятся реже, потом он просто лежит, прижавшись щекой к моей груди.

Я смотрю в окно. Чикаго спит. Озеро Мичиган тёмное, тяжёлое. Внизу, на Лейк-Шор-Драйв, проезжает одна машина.

Тедди вздыхает и прижимается теснее.

Я смотрю на него — на крошечные пальцы, обхватившие край моей футболки. На тёмные волосы — не такие, как у Софии, не такие, как у меня, что-то среднее. На ресницы — длинные, как у неё.

Теодор Генри Картер.

Тедди.

---

Мы выбирали имя через несколько дней после УЗИ, когда узнали, что будет мальчик.

Сидели на диване в гостиной, Тедди ещё был внутри Софии, пинал её изнутри. На журнальном столике лежал список — длинный, исписанный её аккуратным почерком.

— Я хочу, чтобы у него было имя с историей, — сказала она. — Не просто красивое, а со смыслом. Чтобы он знал, в честь кого его назвали.

— Генри, — сказал я. — Мой дед.

Она смотрела на меня, не перебивая.

— Он был единственным, кто смотрел на меня как на человека, а не как на проект. Приезжал в интернат раз в год, забирал на выходные, возил в парк аттракционов. Тайком давал сладости — мать запрещала. Говорил: «Ты справишься, Крис. Ты сильнее, чем они думают».

Я замолчал. София взяла меня за руку.

— Расскажи о нём, — попросила.

И я рассказал. Про шахматы, где дед никогда не давал выигрывать — «чтобы ты учился проигрывать достойно». Про кафе-мороженое, куда он водил меня тайком. Про яичницу, которую он готовил на завтрак — самую вкусную еду в моей жизни. Про его смерть, когда мне было четырнадцать, и про пустой школьный коридор, где я плакал, прижавшись лбом к стене, потому что больше некому было меня утешить.

— Он был хорошим человеком, — сказала она.

— Лучшим, кого я знал

— Тогда пусть Тедди будет в его честь. Теодор Генри.

Я посмотрел на её живот, где рос наш сын. На её глаза, в которых было столько тепла, что у меня перехватывало дыхание.

— Ты уверена?

— Поэтому я и хочу его. Чтобы он знал: твоя семья — это не только те, кто тебя бросил. Это ещё и те, кто тебя любил.

Я обнял её. Прижал к себе так крепко, что она охнула.

— Ты сломаешь меня.

— Надеюсь, — ответила она. — В хорошем смысле.

---

Утром я уезжаю рано.

София ещё спит, свернувшись калачиком на моей половине кровати — за два месяца мы перестали делить стороны. Я целую её в лоб, она не просыпается.

На кухне пишу записку: «Кофе в термосе. Завтрак в холодильнике. Тедди покормлен в четыре. Люблю. К.»

Том ждёт внизу. Машина прогрета, на заднем сиденье стакан с чёрным кофе.

Чикаго просыпается. Октябрьское утро, прохладное. Я смотрю в окно и думаю о том, как изменилась моя жизнь.

Три года назад я был один. Холодный, расчётливый, закрытый. Верил только в цифры и контроль.

Потом пришла она — София, с её серыми глазами и стальным характером. С её «замком на двери» и «никакой близости». Сломала все мои стены. Не специально — просто была собой.

А потом родился Тедди, и я понял, что такое настоящая любовь.

---

В офисе тихо. Восемь утра.

Джексон уже за своим столом.

— Доброе утро. Вам письмо. Личное. Пришло в пятницу, я положил на стол.

Я захожу в кабинет, закрываю дверь.

Конверт лежит в центре стола — белый, плотный, дорогой. Без обратного адреса. Только имя: «Кристиану Картеру».

Почерк узнаю сразу. Аккуратный, каллиграфический, с вычурными заглавными буквами. Виктория Картер всегда писала так — словно каждое письмо было документом, каждое слово имело вес.

Я не видел этот почерк двадцать шесть лет.

Семь лет — до интерната, она иногда оставляла записки няням. И ни строчки после.

Потом был один звонок. Мне было двадцать пять, когда Forbes впервые написал обо мне. Статья называлась «Восхождение Картера: как сын миллиардеров построил империю с нуля».

Она позвонила через месяц.

«Я всегда знала, что ты сможешь».

Голос такой же спокойный, холодный, будто мы разговаривали вчера.

Я ответил: «У меня нет матери. Не звоните больше».

И положил трубку.

С тех пор прошло восемь лет. Тишина.

А теперь — письмо. Через два месяца после рождения Тедди.

Её внук. И она решила, что пришло время напомнить о себе.