Сентябрь, которого не вернуть

Глава 1. Апрель был серым

Апрель в этом году не задался.

Он пришёл нерешительный, лишённый красок — ни настоящего тепла, ни звенящего весеннего света, ни того пьянящего чувства обновления, которое обычно приходит с первым настоящим солнцем. Серый, ветреный, с редкой моросью, которая не проливалась дождём, а лишь висела в воздухе мелкой водяной пылью, оседала на одежде и волосах, делала асфальт тёмным, а мир — размытым, будто кто-то стёр резкость. Деревья вдоль проспекта стояли обнажённые, всё ещё не решаясь довериться теплу, и только крокусы — робкие, почти прозрачные, с бледно-фиолетовыми лепестками — жались к земле, будто просили прощения за собственную смелость появиться на свет в такую безнадёжную пору.

Ларс ничего этого не видел.

Он стоял на автобусной остановке и смотрел сквозь мир. Капюшон низко надвинут на лоб. В ушах — проводные наушники-капли, из которых едва слышно сочился меланхоличный гитарный перебор. Плеер лежал в кармане толстовки, и провод тянулся от него змейкой, исчезая под тканью. Автобус опаздывал уже на шестнадцать минут. Он всегда опаздывал по утрам — старый, дребезжащий, с потёртыми сиденьями и водителем, который вечно пил чай из термоса на остановках.

Утро началось скверно.

Мать снова заговорила о будущем. О поступлении. Об ответственности. О том, что он способный, просто не желает этого признавать. Она говорила те же слова, что и всегда, — и от этого было ещё тоскливее. Ларс слушал её вполуха, ковырял ложкой остывшую кашу и думал о том, что взрослые странно понимают слово «способный». Как будто это синоним послушания. Как будто его внутреннее сопротивление — не часть личности, а брак, подлежащий исправлению. Как будто он не человек, а заготовка для будущего инженера или врача.

— Ты слышишь меня, Ларс?

— Слышу, мам.

— Ты ничего не слышишь. Ты всегда витаешь в облаках. А экзамены через два месяца.

— Я сдам.

— Сдать мало. Надо сдать хорошо. У тебя есть шанс поступить в приличный вуз. Не упусти его.

Он не ответил. Просто допил чай, взял сумку и вышел, хлопнув дверью — не сильно, но достаточно, чтобы мать замолчала. Это был их утренний ритуал. Она говорила про будущее — он хлопал дверью. Потом они делали вид, что ничего не было.

На остановке, кроме него, стояли двое: старушка с клетчатой сумкой-тележкой и мужчина в сером пальто, который нервно поглядывал на часы. Ларс прислонился к столбу и прикрыл глаза. Музыка в наушниках сменилась — теперь играло что-то фортепианное, грустное. Ему нравилась грустная музыка. Она не задавала вопросов и не требовала ответов.

Он учился в одиннадцатом «А». Обычная школа на окраине города — три этажа, жёлтые стены, скрипучие половицы в коридорах, запах мела и столовской выпечки. Он не был отличником, но и двоечником не был. Средний. Крепкий середняк. Учителя говорили: «Способный, но ленивый». Одноклассники уважали за рост и за то, что он неплохо играл в баскетбол. Девушки иногда поглядывали на него — высокий, плечистый, с вечно взъерошенными тёмными волосами и серыми глазами, в которых читалось что-то такое, что хотелось разгадать. Но он редко отвечал на эти взгляды. Не потому что был недотрогой. Просто ему было неинтересно.

В школе у него была репутация «своего парня». Он не лез в драки, но мог постоять за себя. Не был душой компании, но его звали на все вечеринки. С ним было спокойно. Надёжно. Он не трепался, не сплетничал, не пытался казаться лучше, чем есть. И за это его ценили.

Автобус показался из-за поворота — наконец-то.

Ларс шагнул к поребрику, поднял руку. Автобус, вздохнув пневматикой, начал тормозить. Двери с шипением открылись. Он уже занёс ногу на ступеньку, уже видел свободное место у окна, уже предвкушал эти двадцать минут дороги, когда можно ни о чём не думать.

И тут кто-то задел его плечом.

Резко. Сбоку. Не сильно — скорее, по касательной. Но от неожиданности Ларс потерял равновесие и схватился за поручень.

— Осторожнее, — сказал он, оборачиваясь.

И осёкся.

Перед ним стояла девушка. Она не смотрела на него — она смотрела вниз, на асфальт, куда с её плеча упала холщовая сумка. Из сумки выскользнул лист бумаги и теперь лежал в луже — неглубокой, но достаточной, чтобы бумага начала впитывать воду. Рисунок. Карандашный набросок. Улица, арка, дерево с кривым стволом. Край уже намок и расплывался на глазах, тёмная вода подбиралась к центру изображения.

Ларс замер. Он ожидал чего угодно — слёз, гневных слов, растерянного молчания. Но она не плакала. Не кричала. Даже не вздохнула. Она просто опустилась на корточки, подняла сумку, потом — лист. Бережно, почти нежно, словно подбирала с земли не кусок ватмана, а нечто живое и ещё тёплое. Осмотрела пострадавший край. И подняла глаза.

Серо-зелёные. С янтарными крапинками. Влажные — не от слёз, а от ветра. И в них было что-то такое, отчего у Ларса внутри всё перевернулось. Как будто до этой секунды мир был чёрно-белым, а теперь — обрёл цвет.

— Вот так утро, — сказала она. И улыбнулась.

Бывает улыбка, от которой всё внутри переворачивается. Не потому что она красивая или особенная. Просто ты вдруг понимаешь: вот сейчас, в эту секунду, что-то началось. И ты ещё не знаешь что, но уже чувствуешь тяжесть этого начала.

Автобус ждал. Водитель что-то буркнул — кажется, не самое вежливое. Двери всё ещё были открыты.

— Вы едете или нет? — раздался хриплый голос.

Ларс перевёл взгляд с девушки на автобус, потом обратно. Она всё ещё держала мокрый лист. Капли с него срывались и падали на асфальт. Он вдруг понял, что не может просто так сесть в автобус и уехать. Не может — и всё.

— Нет, — сказал он водителю. — Простите.

Двери закрылись. Автобус уехал. Ларс остался на тротуаре.

— Ты чего? — спросила она. — Из-за меня?

— Нет, — соврал он. — Просто передумал.

Она смотрела на него всё с той же улыбкой — лёгкой, почти неуловимой. И он вдруг заметил детали, которые ускользнули в первый момент. Русые волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки. Небрежный пучок на затылке. Холщовая сумка с пятнами краски. Из сумки торчал уголок альбома. На пальцах — следы карандаша. От неё пахло чем-то тёплым — не духами, нет. Скорее, чем-то домашним. Ванилью, может быть. Или просто апрелем.