Сенява и ученик Вия

Пролог 1

Меня должны были сжечь на заре.

Небо уже пылало, предвещая жестокий рассвет. Толпа волокла меня к кострищу, как мешок с зерном. Босые ноги скользили по росистой траве, а в голове стучала одна мысль: «Неужто этот рассвет — последний?»

Волхв Звен, брызжа слюной, махал посохом, будто отгоняя насекомых. Надрывал глотку:

— Ведьма! Порождение тьмы!

А я едва удержала горький смех, что подкатил к горлу. Порождение тьмы? Я, которая полжизни лечила их деток от лихорадки крапивой да зверобоем? Повитуха, принявшая сотни родов при свете лучины, когда боги спали, а я — бодрствовала. Кто отгораживал деревню от моровой язвы прошлой зимой, покуда жрецы в капище взывали к небесам, а те хранили молчание? Я. Но стоило мне вытащить с того света одного-единственного человека — ученика самого Вия… Сие обстоятельство я, видно, утаила от Звена. Разве в том моя вина? Их огненные молитвы оказались пустым звуком, бессильными перед ликом смерти. Потребовалась сила иная. Древняя. Та, что во сне шепчется кореньями, а в тумане — травами болотными.

Пеньковая верёвка впивалась в запястья — кожа лопнула, словно перезрелая ягода. Дёрнулась — тщетно. Узлы вязал Ждан-кузнец, руки его — что щиты, а пальцы, будто корни старого дуба. Вчера ещё кланялся мне в пояс, за зелье, что супругу его от смерти отвратило. А в зелье том — шёпот лесных корней да песнь болотных трав; то, что волхвы кличут «чернокнижием», ибо постичь сего не в силах. Люди… Благодарность их — что весенний снег: утром блестит, к полудню — уже лужа, а к вечеру — и след простыл. А страх перед силой неведомой — вечен, как камень под ногами.

Звен придвинулся, прошипел, точно гадюка:

— Сенява Болотница…

Я поморщилась. Ненавистно мне это прозвище. Звучало оно, как поношение. Хотят загнать меня в трясину, в нечистое, в дикое. А я всего лишь — иная. Моя сила — живая, как дыханье земли, как сок, что течёт под древесной корой. Не в пример их выжженной силе, что требует криков и жертв. Я слышу, как дышит Мать — Сыра Земля. А они лишь опаляют её лик кострами, мня, что этим угодят богам.

Костяной посох его метался в воздухе, будто змея, выписывая знаки, какие были пустым звуком. Бусы из медвежьих когтей подпрыгивали на его груди. Лысина Звена лоснилась от усердия и пота. Он лицедействовал для толпы, и каждый жест его был выверен, как стрела на тетиве.

Я подняла подбородок и вперила взор в очи его, без страха, хоть сердце и колотилось, словно птица в силке.

— Я даровала жизнь человеку, — молвила я, и голос прозвучал ровно и глухо, будто из-под земли. — Разве жизнь — грех пред очами богов? Иль вы трепещете пред Вием пуще, чем пред Матерью Сырой Землёй? Я слышу волю Её, а вы лишь окуриваете лик Её дымом да страхом.

— Замолчи! — взмахнул Звен посохом так, что едва не рассёк себе чело. — Ты не слышишь гласа земли! Ты пляшешь под дудку тьмы! Ты воскресила слугу Виева! Исцелила ученика владыки мёртвых своей поганой ворожбой! Ты впустила тень мора в земли наши! Сила твоя — чума, что требует очищения огнём!

Мне припомнилось, как холодная кожа раненного под пальцами моими стала теплеть, как сердце его, сперва недвижное, как камень холодный, сжалось под ладонью… и забилось. На запястье его ледяном проступил знак — спираль из трёх змей, пожирающих хвосты друг друга, печать слуг Виевых. Спираль та ожила и зашевелилась, едва сердце забилось вновь. И сквозь маску смерти на лике его проступили черты красоты неземной и запретной, от коей сжалось моё сердце. Красоты, что сродни лунной ночи в гиблом болоте.

И тут же выползло иное воспоминание — страшное. Молчальники. Пришли они в полночь. В плащах цвета сырой земли, лица скрыты капюшонами. Не люди, а пустота в их обличье. Ни слова не молвив, принялись методично резать тех, кого встречали на пути, заглядывая в очи каждому, будто ища в них отсвет той самой, ледяной красоты. Искали того, кого я вернула. И убили многих, покуда я не взялась огораживать от них людей золотой сетью. Вот откуда этот звериный ужас в очах толпы. Они видели посланцев самой смерти. И винят в том меня.

Толпа загудела, словно улей потревоженный. Смрад пота, перегара и страха витал в воздухе, едкий и звериный. Страх — вот истинная пища волхвов. Сегодня же ею стал я.

Кто-то плюнул — мимо. Плевок шлёпнулся в грязь у ног моих — чёрный, словно клеймо.

Я медленно обвела взглядом лица людей, которых знала с пелёнок.
Вот Марфа-хлебница — с мукой под ногтями. Ей я сына выходила, когда он с житницы грохнулся, а капищный знахарь лишь молитвы тщетные шептал.
Вот Степан-древодел с руками, иссечёнными рубцами. Дочь его я принимала три зимы назад, покуда волхвы в тепле почивали. Агафья-швея с пальцами, исколотыми в кровь. Неделю назад приносила мне пироги с луком да слёзы лила над судьбой своей горькой.

И все они — все! — глядели на меня глазами, полными ужаса и ненависти. Благодарность их оказалась тоньше утреннего инея. Страх же — прочнее гранита. Страх, что Молчальники вернутся.

А сейчас все они глядели на меня, как на чудище лесное. Потому что так сказал Звен. Потому что сила моя не кричит, не требует кадил и песнопений. А потому – страшна, потому – чужда, губительна для их устроенного мирка, где боги безмолвствуют, а волхвы горланят.

– Разжигай костёр! – прохрипел кто-то из толпы, и голос был полон ярости и ужаса.

Ждан поднёс смоляной факел к подножию кострища. Хворост, сухие берёзовые ветви и сосновые лапы вспыхнули с яростным треском, вышвырнув в бледное небо снопы алых искр. Жар опалил лицо, и я на миг сомкнула веки. Пряди волос на висках закурчавились, почуяв близость пожирающего пламени.