Сенява и ученик Вия

Пролог 2

Толпа замерла. Даже костёр будто притих, огонь застыл, не в силах нарушить наступившее безмолвие. Я открыла глаза.

ОН стоял на краю площади — на вороном коне, чёрном, как беззвёздная полночь. Казалось, всё вокруг сжалось до его фигуры, и сам воздух застыл, боясь шелохнуться. Высокий, в плаще из тёмного сукна, что колыхался, не ведомый ветром. Капюшон скрывал лицо, но его взгляд я чувствовала на себе — пронзительный, жгучий, видящий меня насквозь.

Велигор. Тот самый. Тот, кого я вернула с того света. Тот, из-за кого меня сейчас жгли.

Он спешился и шагнул вперёд. Толпа отхлынула, словно от прилива. Ещё шаг — и даже Звен отпрянул, сжимая посох дрожащими пальцами.

— Любопытное зрелище, — голос его был мягок, как бархат, но в нём звенела сталь.

Я обернулась. В этот миг капюшон сполз.

«Боги...» — вырвалось у меня беззвучно.

Я так и не смогла привыкнуть. Высокий, с хищной грацией, от которой сердце замирает, словно птица в капкане. Тёмные волосы ниспадали на резкие, будто высеченные черты. А глаза... серо-голубые, как зимнее небо перед бурей, холодные и полыхающие внутренним огнём, что не греет, а обжигает душу. Красота не для жизни, а для погибели: сводит с ума и губит, как яд.

— Кто... ты? — прохрипел Звен, и в голосе его слышалась настоящая паника.

Велигор улыбнулся. Медленно, с той хищной ласковостью, от которой кровь стынет в жилах. В этой улыбке читалось обещание боли, долгих мучений и чего-то ещё — тёмного и сладкого, как мёд на лезвии ножа.

— Я? — произнёс он, склонив голову набок, будто раздумывая над простой загадкой. — Тот, кого вы боитесь назвать. Тот, чьё имя шепчут, оглядываясь через плечо. Я пришёл забрать то, что вам не надобно. То, что вы не в силах ни понять, ни удержать.

Его взгляд скользнул по толпе, и люди отпрянули, будто от удара бичом. Леденящий ужас проникал в самую душу. Марфа-хлебница с тихим всхлипом осела на землю, словно подкошенная. Степан-древодел в страхе шарахнулся за телегу, будто дерево могло спасти от взгляда, видящего насквозь.

— Отпустите Сеняву, — сказал Велигор тихо, но каждое слово прозвучало с силой удара молота о наковальню. — Немедленно. Или я покажу вам, что такое истинный ужас.

Воздух вокруг него заструился — не от ветра, а от силы, что исходила от него самого: из каждого движения, из складок плаща, из самого взгляда. Казалось, он не человек, а сама стихия.

— Она осквернила... — закричал Звен, размахивая посохом, как безумный.

Велигор лишь лениво поднял руку, и волхв замолк, словно невидимая длань сдавила ему горло. Рот Звена остался открыт, глаза выпучены от ужаса.

— Осквернила? — рассмеялся Велигор, и смех его пронёсся по площади, как ледяной ветер. Я содрогнулась, будто холодная рука коснулась позвоночника. — Она спасла мне жизнь, когда я истекал кровью. Она проявила милосердие там, где вы способны лишь на жестокость и трусость. И за это вы хотите её сжечь? За то, что она сильнее? За то, что слышит землю, а вы только кричите в пустоту? За то, что пыталась спасти вас?

Он сделал шаг вперёд.

С каждым его движением по камням мостовой расходились серебристые узоры инея, словно зима следовала по пятам. Воздух сгущался, становился тягучим. Дыхание людей превращалось в белые клубы пара. Велигор в чёрном плаще казался воплощением ночи, поглощающим жалкий свет дрожащих душ.

— Какие же вы жалкие, — произнёс он, растягивая слова, как кот, играющий с мышью. — Мелкие, дрожащие комочки страха и лицемерия. Называете себя людьми, а живете, как тени — боитесь огня, правды, силы, что не в посохе, а в крови, в земле, в шёпоте трав.

Его голос был подобен бархату — мягкому, но с острыми лезвиями, скрытыми в глубине. От этого тона у меня по спине побежали мурашки — и не от страха, а от какого-то древнего, невысказанного чувства, будто сама земля под ногами узнала своего владыку. Я завороженно смотрела, как люди корчатся под его взглядом — не от физической боли, а от ужаса, поднимающегося из самых глубин их существования.

Толпа дрогнула, словно стадо, учуявшее хищника. Марфа-хлебница, ещё вчера молившая меня о зелье для внука, теперь судорожно чертила в воздухе обережные знаки. Степан-кузнец, чью жену я спасла от послеродовой горячки, пятился прочь, глядя на Велигора с таким ужасом, будто видел саму смерть.

— Бегите, — произнёс Велигор почти нежно. — Пока я ещё в настроении позволить вам это сделать.

И они побежали. Сначала неуверенно, оглядываясь. Потом быстрее, словно за ними гнался сам дьявол.

И всё же... горькая искорка жгла мне душу. Больно было не за себя, а за них — за тех, кому я отдавала частичку себя. Их страх я могла бы понять. Но их ненависть... жгла больнее костра. И теперь этот человек, это воплощение тьмы, оказалось единственным, кто встал на мою сторону. Ирония судьбы? Или горькая правда?

Вскоре площадь опустела, затих звон подков и шуршание одежд. Остались только мы трое: я, Велигор и Звен, застывший словно каменный идол. Он стоял с разинутым ртом, сжимая свой посох. По его щекам текли слёзы бессильной ярости, смешанной со страхом. Губы шевелились, но издавали лишь хрип — будто душа уже покидала тело, а плоть ещё цеплялась за жизнь.

Велигор приближался ко мне неспешно, как тот, для которого время не имеет значения. От него исходил холод. Не зимний, а древний, первозданный. Он окутывал меня, проникал под кожу, в самые жилы. Но странное дело — я не дрожала. Напротив, что-то глубоко внутри отозвалось на его приближение, словно две родственные души, наконец нашедшие друг друга.