Сенява и ученик Вия

Глава 7. Незнакомец с зимними глазами

Я подошла к ручью, что протекал через весь сад, наклонилась, зачерпнула студёной воды. Капли скатились с ладоней, как жемчуг, но холод пробрал до костей. В воде отражалось не только моё лицо – сегодня в ней плясали тени, которых здесь быть не должно. Тёмные силуэты скользили под поверхностью, словно хищные рыбы.

Обычно утренний ручей пел мне тихие песни – о дожде, что прошёл три дня назад, о корнях ив, что пили его воду, о мелких рыбёшках, что резвились в заводях. Я всегда начинала день с этого разговора, слушала водяные сплетни, узнавала новости из дальних краёв. Ручей был моим верным соглядатаем. В своём вечном журчании он приносил мне вести обо всём, что творилось в округе — от того, что пряха Марфа опять затеяла перебранку с соседкой из-за подгоревшего горшка, до тревожных слухов о том, что в городище княжий муж ищет удалых ребят для похода.

Но сегодня вода молчала. Молчала и показывала то, что я не хотела видеть.

– Открой мне свои тайны, – попросила я, касаясь поверхности кончиками пальцев, как учила меня бабка. Вода всегда отвечала на прикосновение, всегда делилась тем, что знала.

Она послушалась, и я увидела его. Всадник на вороном коне бился с тенями Лихолесья, и я не могла оторвать взгляд от этого безумного танца смерти. Лязг металла, хриплое рычание тварей, терпкий запах крови и гнили – всё это проникало в меня через ручей, усиливая отвращение и ужас. Конь под ним явно был не простой — копыта искрили при каждом ударе о землю, а грива переливалась неестественным синим светом.

Высокий, широкоплечий, в тёмном плаще, что был изорван когтями нечисти до самых ниток. Меч в его руке рассекал воздух серебристыми дугами, оставляя за собой след, словно молния в грозовом небе. Но тварей было слишком много. Слишком много даже для такого воина.

На поясе у него болтались склянки с зельями. Одна из склянок была разбита, и зелёная жидкость стекала по кожаным штанам, шипя и дымясь.

А лицо... О боги, какое лицо!

Оно было словно высечено из белого мрамора рукой мастера, одинаково сведущего в красоте и жестокости. Резкие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию от боли. Тёмные волосы растрепались, прилипли ко лбу от пота и крови. На левой щеке виднелся шрам – старый, аккуратный, словно от когтей. И глаза...

Глаза были цвета зимнего неба перед бурей. Холодные, как первый лёд на озере, но в них плясал огонь отчаянной решимости. Он не сдавался, истекая кровью, даже когда смерть дышала ему в затылок.

– Ох, – выдохнула я, и вода в ручье заволновалась, словно от брошенного камня. Пальцы сжались на краю каменной чаши с травами. – Ох, худо дело.

Ромашки у моих ног поникли ещё больше, словно тоже видели то, что показывала вода. Я чувствовала их тревогу, как собственную – острую, колючую, царапающую изнутри. Мой дар отзывался болью каждого растения, их страх становился моим страхом. И сейчас весь сад дрожал от ужаса, даже малина съёжилась.

Кровь. Алая, как спелая вишня, стекала по левой руке воина, капала с разорванного плаща на чёрную землю проклятого леса. Конь под ним – добрый буланый – шатался, тоже раненый, но всё ещё бился копытами, отгоняя тени. А сами тени сжимались кольцом, всё ближе и ближе...

Мята у ручья зашелестела листьями, пытаясь привлечь моё внимание. Я наклонилась к ней, поправив холщовый передник, и растение прошептало мне на своём зелёном языке:

— Беги, хозяюшка. Беги прочь. Не смотри.

Я вздрогнула, чуть не уронив глиняный горшок. Мята никогда не говорила так прямо. Ноги сами собой хотели побежать, спрятаться в избе за печкой, забыть об этом месте навсегда. Но если я убегу, что станет с садом? Что станет с теми, кто приходит ко мне за травами и заговорами? Кто будет варить снадобья от хвори, кто отгонит порчу от скотины? Это мой долг, моя обязанность перед родом. Я была ведуньей этих мест, берегиней жизни среди мёртвых земель, и домовой в моей избе не раз напоминал мне об этом, стуча по ночам в стены.

Но в то же время я знала – я не воин. Ни меч мне не брат, ни сталь – не сестра. Что я могу сделать против этой тьмы, что веками глотала души? Но я не могла не смотреть. Каждое утро я обходила границы сада, проверяла, не подбираются ли твари слишком близко. Каждый вечер садилась у ручья и слушала его рассказы о том, что видел за день.

И тут что-то сжалось у меня в груди. Резкая, обжигающая боль пронзила сердце, словно невидимая рука сдавила его железными пальцами. Дурное предчувствие накрыло с головой, как ледяная волна. Я знала, что сейчас произойдёт. Видела это сотни раз за годы жизни на границе Лихолесья. Проклятый лес не прощает чужаков. Никого. Никогда.

Старая ива на берегу ручья заскрипела ветвями, застонала, как вдова на могиле. Её корни, древние и могучие, улавливали малейшие колебания земли, и сейчас она предчувствовала надвигающуюся тьму острее, чем кто-либо.

– Нет, – прошептала я, не веря собственным словам. Голос дрогнул, предательски дрогнул. – Нет, не смей.

Но что я могла поделать? Это была не моя битва.

А всадник падал. Меч выскользнул из ослабевших пальцев, звякнул о камни. Воин качнулся в седле, потерял равновесие и рухнул с коня прямо в объятия голодных теней. Они накрыли его, поглотили живого человека за какие-то мгновения.

И я услышала мёртвую тишину. Даже птицы перестали петь. Даже ветер замер в ветвях. Только моё сердце колотилось, как бешеное, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами.