Сенява и ученик Вия

Глава 13. Украденная добыча

— Ну всё, доехали, — пробормотала я, поглядывая на свою находку. — Теперь-то что с тобой делать?

Конь шёл покорно, словно понимал — хозяину его хуже некуда. Я вела его к избе на опушке, где жила одна-одинёшенька с тех пор, как похоронила бабку Феодору. Дом небольшой, но крепкий — дед ещё строил его на совесть, каждое бревно подгонял так, что и мышь не проскользнёт. Окна слюдяные переливались на солнце, словно капли застывшего мёда, а на ставнях виднелись обереги, что я сама вырезала прошлой осенью.

Стащила мужчину с седла — тяжёлый, зараза, будто не человек, а мешок с зерном. Поволокла в дом, уложила на широкую лавку, покрытую медвежьей шкурой. Он был таким бледным, губы почти побелели, словно их мелом натёрли. Дыхание едва заметное — грудь поднималась и опускалась так тихо, что казалось, он уже наполовину там, за чертой.

Умирал. Жизнь из него вытекала, как вода из треснувшего кувшина — тихо, безвозвратно, капля за каплей.

Я встала над ним, сжала кулаки так, что костяшки побелели. В груди разгоралось знакомое тепло — сила, которую я так старательно прятала от людей. Светлое колдовство. Исцеляющее. Опасное, как огонь в стоге сена посреди засухи.

— Леший тебя побери, — прошептала я, глядя на его лицо. Скулы острые, нос прямой, подбородок упрямый. Красота не от мира сего, чистое проклятье. — Ну почему ты не можешь быть просто мерзавцем? Тогда бы я спокойно дала тебе сгинуть и спала бы с чистой совестью. А так...

Но он не мерзавец. Я чуяла нутром. Из тех, кто за слабого вступится, кто в огонь пойдёт, не думая о себе. Из тех, кого я когда-то спасала без разбора, пока не поняла, что добрые дела до добра не доводят. Только до костра да до гонений.

Положила ладонь ему на грудь — кожа тёплая, но сердце билось едва слышно, словно птица крылом о клетку стучится. Зажмурилась — и свет вспыхнул под веками: яркий, жгучий, как расплавленное злато. Потёк по жилам и зажёг так, что хотелось кричать во весь голос. Но я стиснула зубы до хруста и терпела.

— Живи, — шептала, и слова обжигали горло изнутри, словно я угли глотала. — И не дай мне пожалеть об этом.

Свет хлынул из меня рекой — тёплый, липкий, забирающий всё: силы, дыхание, саму жизнь. Я отдавала ему то, что копила месяцами, что берегла для себя. Отдавала незнакомцу, который завтра может плюнуть мне в лицо или того хуже, донести на меня волхвам.

«Ведьма живёт на опушке, колдовством балуется». И тогда — прощай, тихая жизнь. Здравствуй, костёр.

Когда свет погас, я рухнула на лавку рядом, словно подрубленная. Руки тряслись так, что пришлось сжать их в кулаки и спрятать под мышки. В висках отбивало молотом — каждый удар отдавался в затылке болью, от которой хотелось выть в голос и биться головой о стену. Чародейство истощило меня, как тряпицу мокрую выжало досуха.

Но он будет жить.

Будет жить, и это, вернее всего, обернётся для меня погибелью. Я буду проклинать этот день до скончания своих дней, ведь так всегда: спасёшь кого-то, а он тебя же и погубит.

Я перевела взгляд на его лицо. Щёки порозовели, дыхание стало ровнее. Красавец, окаянный. Таким место на княжеских пирах, а не в моей избе на медвежьей шкуре.

— Ну что ж, — прохрипела я, откидывая прядь волос со лба. — Посмотрим, кто ты таков. И главное — за что тебя так тени Лихолесья невзлюбили?

Потому что добрый человек по доброй воле туда не сунется.

А я, глупая, опять влезла не в своё дело.

Но улыбнулась. Потому что сердце — вещь упрямая и глухая к голосу разума. Коли решило оно спасти, то не удержать его ничем, не унять порыва того.

Встала – и тут же пошатнулась, ноги подкосились, словно я три дня без сна провела. Голова кружилась так, что пришлось схватиться за край лавки. Пальцы дрожали, будто озноб пробрал до костей. Расплата за исцеление. Всегда одно и то же: отдаёшь силы — получаешь пустоту взамен.

Добрела до окна, прислонилась лбом к слюде. Холод обжёг кожу — приятно, отрезвляюще. За окном чернел лес, сосны качались на ветру, бросая длинные тени на снег. Где-то там, в самой глуши, жили те, кто не простит мне спасения чужака. Лихолесье не прощает. А я только что украла у него добычу.

— Что я сотворила, — прошептала, наблюдая, как моё дыхание оставляет на стекле мутные пятна. — Что я, к лешему, наделала?

Печь ласково потрескивала за спиной, от неё тянуло берёзовым дымом и теплом. Домашний уют, в который я втащила незнакомца.

Обернулась. Незнакомец лежал на лавке, укрытый медвежьей шкурой. Уже не как мертвец бездыханный — как спящий богатырь из сказаний. Длинные тёмные ресницы бросали тени на высокие скулы, губы чуть приоткрыты, дыхание было ровным, мерным.

Я подошла ближе, села на краешек лавки. Рассмотрела его внимательнее. Воин — это ясно по шрамам на руках и мозолям на сильных ладонях. Благороден — по осанке горделивой: даже в беспамятстве он лежал с достоинством, словно на княжеском ложе. Лицо... Боги, да такое лицо только в беду втянет.

Провела рукой по волосам — пряди спутались, липли к вискам от пота. В печном свете они отливали медью, как у деда. «Огненная ты моя, — говорил он, — как заря весенняя». А я смеялась и отмахивалась. Не до красоты мне было. Не до того, чтобы нравиться кому-то.

— Ладно, красавец, — сказала я вслух, и голос прозвучал слишком громко в тишине избы. — Проснёшься — поговорим. А пока спи. Набирайся сил. Потому что если ты окажешься мерзавцем, я лично отправлю тебя обратно в Лихолесье. И на этот раз не стану спасать.