Сенява и ученик Вия

Глава 14. Зерцало, в котором тонет ночь

Было в незнакомце что-то... неладное. Холод исходил от него даже во сне, словно рядом лежал не человек, а глыба льда из самого сердца лютой зимы. Дыхание его — едва заметное, грудь поднималась и опускалась так медленно, что порой казалось: вовсе не дышит. А кожа... Боги, да кожа-то! Слишком белая, почти прозрачная, с синевой у висков, как у утопленника, пролежавшего три дня в проруби.

Я присела на краешек лавки, вгляделась пристальнее. В свете лучины лицо его казалось изваянным из воска — красивым, но мёртвым. Ресницы длинные, чёрные, как вороново крыло, отбрасывали тени на скулы. Губы бескровные, чуть приоткрытые. Вся эта неживая, холодная красота заставила сердце дрогнуть не от восхищения, а от тревоги.

— Ну и кого же я пригрела? — пробормотала себе под нос, отводя взгляд. — Красавец-то красавец, да только что-то в тебе, милый, нечистое сидит.

Любопытство — моя главная слабость. Бабка Феодора всегда говорила: «Сенява, твой нос когда-нибудь доведёт тебя до великой беды». Ну вот, довёл. И не просто довёл — затащил за косу в самое пекло.

Потянулась к его котомке — только краешком глаза глянуть, что там у него! — и пальцы наткнулись на нечто гладкое и ледяное. Вздрогнула, одёрнула руку. Но любопытство, проклятое, уже вцепилось мёртвой хваткой. Развязала ремешки, заглянула внутрь.

И мир перевернулся.

Зерцало. Чёрное, будто в нём утонула сама ночь беззвёздная, в оправе из железа цвета запёкшейся крови. От него шёл такой холод, что дыхание моё превратилось в пар, а пальцы мгновенно онемели. В глубине тёмной поверхности что-то шевелилось — живое, алчное, голодное. Тени ползли по чёрной глади, словно змеи в смоле, и каждое движение отзывалось болью в висках, острой, как удар ножом.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд. Зерцало притягивало, словно омут весенний — красивый, манящий, но смертельный.

— Ну и дела, — прошептала, стараясь не смотреть в сторону жуткой вещицы. — Кого же я тут пригрела на свою голову? Да ещё и с такой гадостью...

Зерцало жгло руки сквозь ткань рубахи — не огнём, а льдом. Таким, что кожу обжигает похлеще пламени. Завернула его в полотенце — не помогло. Холод пробирался к костям, вползал в грудь, сжимал сердце ледяными пальцами. А в ушах зазвучал шёпот — тихий, сладкий, как мёд с ядом:

Возьми меня, красна девица. Станешь сильнее всех. Никто не дерзнёт тебя обидеть... Увидишь то, что сокрыто от других глаз... Узнаешь тайны... Отомстишь тем, кто причинил боль...

Голос был мужским, бархатистым, обволакивающим, словно тёплый тулуп в морозную ночь. В нём слышались обещания власти, знаний, мщения всем, кто когда-либо смел меня обидеть. И самое страшное — я почти поверила. Почти захотела взглянуть в эту черноту, увидеть, что там таится. Почти...

Руки потянулись поднести зерцало к лицу.

— А ну, отстань! — рявкнула я и рванула к двери.

Выскочила из избы босиком, в одной рубахе. Ночной холод обжёг ступни — больно, резко, отрезвляюще. Ветер хлестнул по лицу, растрепал волосы, и они полыхнули медным пламенем в лунном свете. Ноги сами понесли к старому дубу — к тому самому, под которым ещё бабка Феодора травы сушила и с духами беседовала. Корни толстые, узловатые, а между ними — углубление, словно земля сама приготовила тайник для всякой нечисти.

Швырнула проклятое зерцало в ямку. Оно упало с глухим стуком, и на миг мне показалось, что из чёрной глубины вырвался вопль — тихий, злобный, полный ярости. Присыпала прошлогодними листьями, сверху — горстью земли. Руки тряслись — не от страха, а от гнева. От ярости чистой, белой, обжигающей.

На кого? На этого красавца-воина, что принёс в мой дом вещь жуткую, от которой даже воздух смрадом отдаёт? На себя — за то, что не смогла пройти мимо чужой беды? Или на судьбу, которая опять подкинула загадку, да такую, что не разгадать — только голову сломать?

— Вот же... — начала было ругаться, но слова застряли где-то между горлом и сердцем, которое вдруг заколотилось так, что в ушах зазвенело.

Потому что дуб... Боги светлые, да что ж с ним творится?!

Листья над тайником чернели на глазах — не просто вяли, а именно чернели, словно их окунули в дёготь или облизал адский огонь. Трава у корней скручивалась, будто её выжигали. А от земли поднимался пар — только не тёплый, как от весенней оттепели, а ледяной, обжигающий лёгкие при каждом вдохе. Кора дерева покрывалась светящимися узорами — извилистыми, похожими на письмена на языке, которого не должно существовать в мире живых.

Я попятилась, споткнулась о корень, едва удержалась на ногах. Руки тряслись — не от страха, нет. Хуже. От осознания. От того жуткого понимания, что я только что дёрнула за ниточку, которая размотает весь мой мир.

Воздух вокруг дуба стал густым, вязким, как мёд, что слишком долго стоял на холоде. Дышать стало тяжко — каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то плотным, липким. А в тишине ночи послышался звук — тихий, едва различимый, но от этого не менее жуткий. Как будто что-то скреблось под землёй, пыталось выбраться наружу. Или, наоборот — затягивало что-то вниз, в глубины, где не должно быть ни жизни, ни света.

— Ну спасибо! — прошипела я, обхватив себя руками и глядя на оконца своей избы, где мирно мерцал огонёк лучины — такой домашний, тёплый, обманчиво безопасный. — Кого же я пригрела на погибель себе? Да ещё с такой мерзостью в котомке!