Сенява и ученик Вия

Глава 15. Метка на незнакомце

Толкнула дверь — та скрипнула жалобно, словно тоже чуяла недоброе. В лицо ударило тепло, но оно не смогло прогнать холод. Он сидел внутри — глубоко, в самых костях, в самом сердце.

Незнакомец всё так же спал на лавке, но теперь я смотрела на него другими глазами. Красивый — да, спорить глупо. Но что таится за этим лицом? Какие тайны? И главное — что он будет делать, когда проснётся и обнаружит пропажу?

Я медленно присела на лавку рядом с печью, обхватила колени руками, прижала их к груди. Пальцы всё ещё дрожали — то ли от холода, то ли от того, что творилось у меня внутри. Умом я понимала — надо было оставить его в лесу. Пусть бы Лихолесье забрало своё. Не моя беда и не моя забота.

Но сердце... Проклятое, упрямое, неразумное, оно опять подвело. Всегда так: вижу чужую боль и не могу пройти мимо.

— Ох, Сенява, — прошептала я, разглядывая, как огонь играет бликами в его тёмных волосах, как тени ложились на скулы, делая лицо ещё более резким, неживым. — Когда же ты научишься думать головой, а не сердцем? Когда, а?

Ответа, конечно, не последовало. Только печь потрескивала да ветер выл за окном — протяжно, тоскливо, как по покойнику.

Я встала, подошла к нему. Присела на краешек лавки, вгляделась в лицо.

— Кто ты? — прошептала я, и голос прозвучал слишком громко в ночной тишине. — Колдун? Душегуб? Или просто несчастный, которому не повезло связаться с нечистью?

Протянула руку — поправить сползшую рубаху с его плеча. Пальцы коснулись ткани — грубой, пропахшей дымом и чем-то ещё, чего не могла определить. И замерла.

На шее, чуть выше ключицы, темнела метка.

Не родимое пятно. Не след от старой раны. Метка – словно кто-то выжег её раскалённым железом прямо на живой коже, не жалея, не щадя. Шрам был неровным, бугристым: линии переплетались в мудрёный узор, который глаз не мог удержать. Смотрела — и казалось, что они движутся. Меняются, превращаясь в новые сочетания, которых не должно существовать в мире живых.

От метки исходил тот самый мёртвый холод – ледяной, обжигающий, как от близости зерцала.

Рука задрожала — мелко, предательски. Отдёрнула её, сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь. Не вышло. Ладонь горела — там, где коснулась его кожи, словно я сунула руку в прорубь и теперь расплачивалась за дурость.

— Да кто же ты такой? — выдохнула я, и голос дрогнул так жалко, что захотелось себя стукнуть по лбу.

Но слова повисли в воздухе — тяжёлые, как камни. А в избе вдруг стало тише. Огонь в печи притих, словно прислушивался.

И тут незнакомец пошевелился.

Сердце ухнуло куда-то вниз, под самую печёнку. Ресницы его дрогнули, губы приоткрылись — сухие, потрескавшиеся, красивые до неприличия. И он что-то пробормотал.

На незнакомом языке.

Слова были мелодичными, но от их звучания по спине бежали мурашки — словно по коже ползли невидимые жуки.

Я попятилась — быстро, неловко, споткнулась о край лавки. Спиной ударилась о стену — больно, резко. Прижалась к шершавым брёвнам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, не давая вдохнуть.

— Ну всё, — прошептала я, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Всё, Сенява. Допрыгалась. Притащила в дом нечисть, а теперь будешь расплачиваться. Сердобольная дурёха.

За окном ветер взвыл протяжно — по-волчьи, тоскливо. Сосны заскрипели, качнулись, и тени на стенах заплясали в лихорадочном бреду. Длинные, кривые, уродливые — тянулись к потолку, сплетались друг с другом, расползались по углам.

Огонь в печи дёрнулся, затрещал — искры брызнули на пол, и я вздрогнула, прижав ладони к груди. Воздух стал тяжёлым — густым, липким, словно перед грозой. Дышать было трудно — каждый вдох давался с усилием, лёгкие наполнялись чем-то плотным, давящим.

А где-то под корнями старого дуба лежала вещь, от которой даже земля гнила.

Я спасла человека.

Или то, что когда-то им было.

Взгляд сам собой вернулся к незнакомцу.

— Какую цену за это придётся заплатить? — прошептала я, и голос прозвучал чужим, охрипшим. — Узнаю скоро.

Но почему-то совсем не хотелось узнавать.

Хотя судьба уже сплела свои нити — крепко, туго, безвозвратно. И разорвать их было не в моей власти. Даже если бы захотела. Даже если бы побежала сейчас к двери, распахнула её настежь и вышвырнула этого красавца обратно в ночь.

Слишком поздно.

Я легла на лавку, укрылась шкурой — мягкой, тёплой, пахнущей дымом и травами. Но тепла не чувствовала.

Закрыла глаза, но сон не шёл. Лежала, прислушиваясь к дыханию незнакомца — медленному, ровному. Ветер гулял по крыше, половицы скрипели, огонь потрескивал.

Веки наливались свинцом — тяжёлым, вязким, тянули вниз, обещая забытьё. Сознание уже начинало расползаться по краям, уплывать куда-то в тёплую темноту, где не было ни метки на чужой шее, ни проклятого зерцала под корнями дуба, ни холода, въевшегося в кости.

Почти уснула. Ещё миг и тьма накрыла бы с головой, но тут что-то изменилось.