Серая Цапля

Тень на большаке 1.4

4

— Не дурно, говорю, так вот сиживать, — грезил в слух Кендрик, — а меж тем самым что ни на есть бессовестным образом молоть челюстьми сочного каплунца, ко примеру, в можжевеловом соусе, иль утятинку под смородиновым соусом, иль, скажем, вот чего: поросёночка молокососа под чёрною сливою. Как тебе таковое бесчестье, братец?

Язгу проглотил пресную слюнку, непрестанно набегавшую от разыгравшегося аппетита, и посмотрел на товарища, как на врага. Кендрик довольно улыбнулся.

— Порядочно, — безрадостно ответствовал Язга, сплёвывая под копыто.

Из-под тяжкого доспеха, из-под сырого кафтана подал жалобный голосок желудок — зверь не прихотливый и привычный к походной жизни, но всё ж, как ни крути, порожний. С самого предрассветного полумрака во рту у него не побывало ничего кроме нехитрого постного заряда: ржаного ломтя, куска козьего сыра с пажитником и чарки кислого пива.

— Сие мясное бесстыдство разумно было бы поглощать вкупе с разваристой, умасленной гречею, иль печёною картошечкой в мохнатом укропце и жгучем чесночке, — продолжал живописать Кендрик, то прикрывая странно осоловелые глазки и покачивая головой, то утирая пальцами уголки слюнявого тонкогубого рта и причмокивая, как попадья на поминках. — Да непременно с огурчиком тонкошкурным, пресолёным, хрустким, с помидоркой алой, наливной. И пить-попивать крепкую-горькую, да запивать хмельным ячменным. Вот оно каково счастьеце-то простецкое-человецкое. Дай Боже и нам смертным твоим рабам сию мирскую благодать испити, — вдруг возопил он и, вскинув глаза к небу, неряшливо осенил добрые телеса свои святым троеперстием. — Хоть убей, ума не приложу, — с искренним изумлением добавил он, — чего иного ради жить-тужить на земле, ежели не ради сих трапезных услад.

— Да уймись ты наконец, дьявол, довольно уж мнимый харч словоблудным язычком своим потрошить. Тошно на душе, на чреве — пустошь.

— А коли сыт муж, чем ещё он дюж? — загадочно вопросил Кендрик, и блудливые глазки его вспыхнули распутным огоньком.

— Не легка служба, а с тобой — тяжелей в двойне, — признался Язга. — Утомил ты меня едва ли не до обморока. И в тишине неспокойно и тебя слухать невмоготу.

— Ты погодь, погодь, дай мысль прикончить, — нахраписто погнал Кендрик. — Я о том, что опосля сытных харчей порядочно бы заиметь под рученьки девку-девоньку, да поразбабистее, по мясистей, посочнее, — он облизнулся, чувствуя, едва приметное оживление в насквозь измокшему гульфике. — Да так, чтоб круп у сей бабицы не на всяк табурет умещался, а груди непременно, чтоб, аки тыковки колдыхалися. Чтобы можно было ликом в них пасть и потонуть до самых ушей в сей щедрой мягкости и полнокровной теплоте.

Толстяк не удержался, бросил поводья, упёр кулачки в ядровитое пузцо, выпятил грудку гусаком, выкрутил наперёд локотки, наглядно изображая каковы должны быть те самые «груди аки тыковки». Вышло смехотворно — друзья прыснули. Язга, как ни борол себя, а всё ж не удержался от смешка, и Кендрику показалось на миг, что хмурый товарищ его несколько приободрился.

«Баба — это конечно штука хорошая, как её не крути, — в свою очередь мыслил Кольцо, — но токмо чур на сытый желудок да на сухие порты. А когда во чреве голь перекатная, да ещё промок до последней нитки, одна токмо мысль на уме скачет, суетится, точно вошь на березовом гребне: кабы скорее в постоялом дворе очутится, скинуть доспех, просушится, да сытно пожрать».

— Баба завсегда не помеха, коли наперёд сыт и пьян.

— Ещё дед мой говаривал: «Бабы народ пресный, аки сухарь запечный и скучный-прескучный, ежели речь о чём кроме греха». Но от себя добавлю, — Кендрик почувствовал, что оживление в гульфике усилилось, — во грехе они видные мастерицы, особливо, когда числом тебя превосходят на двое, а лучше на трое. Боженька так это падшее племя устроил: в купе они горазды грешить честно и безмерно, хоть святых выноси, ей-богу, — расхохотался он, привстав на стременах и почёсывая утеснённую, сопревшую промежность.

— Сладко грезишь, толстопузый развратник. Приторно, кабы ко седлу не прилипнуть.

— Худы мощи не липнут, братец, худы мощи присыхают, — похохатывая, острил Кендрик.

— Хорошо бы в такую мокредь во корчме промеж баб застрять, а не промеж верстовых столбцов на проклятом тракте, — раздумав, мрачно подытожил Язга и ускорил шаг.