Серая Цапля

Чёртов сундук 1.9

— Так что эта карга тебе сказала? — спросил Хоруда незадачливого ювелира, брезгливо ощупывая прищуренным глазком его сомнительную, испитую и избитую наружность, навязчиво взывающую всем скорбным видом своим к милосердию и покровительству сильного.

Жестокие перипетии последних дней до неузнаваемости изменили не старого ещё золотых дел мастера: жизнерадостный, любвеобильный, благовидной внешности и тучный от соков безбедного жития, в считанные седмицы он без остатка утратил лоск былой величавости, потускнел лицом, точно захворал безвестным смертоносным недугом, до края омрачился душой и с горя чуть было не повредился разумом, в котором и прежде-то не шибко преуспевал.

— Она ни в коем разе мне не поверила… Да и как можно верить, говорит она, тыча в меня своим морщинистым старым пальцем, такой наглой и пропитой харе. У тебя, говорит, на морде написано, что ты вор и прохиндей. Ты, говорит, посмотри на кого ты похож, вурдалак ты нечёсаный, да тобой токмо непослушных ребетят пугать, да жаль неразумных – заиками станут. А я ей и говорю, что мол харя моя такова по вашей вине, ибо вы имеете совесть прилюдно пред судом обличать меня в том, к чему я не имею и не могу иметь ни малейшего отношения, ибо я праведен в том, что касается моего богоугодного ремесла, и в том мне всякий смертный, кто имел честь заказать мне работу, порука… Поймите же вы наконец, уверуйте, драгоценная мадам, не брал я ваших чёртовых камней и не менял я их на подложные. Истинно глаголю вам, аки пред Божеством Великим, что вы мне изволили в канун святого Олафа принесть, то я и оправил, по уговору…

— Да уж…дела, дела, — причмокивая губами, качал головой Хоруда, делая вид, что по-дружески разделяет скорбь с рассказчиком. — Прямо-таки истинный трагикус выходит, не иначе… Но ты, брат, погоди унывать…

— Да я уже… уныл донельзя. Я и бит был нещадно, и голодом уморен, и в застенке тёмном с дикой крысой ржавый сухарь делил… Карманы мои пусты, заниматься ремеслом я больше не имею права, а всё имущество моё арестовано… Дальше токмо одно, — и Хандегер, закатив глаза и вывалив толстый язык, очень живописно изобразил себя повисшего в рукотворной петле.

— Ты мне это брось, — с наигранной строгостью сказал Хоруда, — кончать собой – последнее паскудство и злосмрадное малодушие. Токмо этого от тебя и ждут… эти, с рогами. А ты им на зло должен дулю в харю сунуть и жить как ни в чём не бывало…

— Как же это, извольте, ни в чём не бывало, когда мне не ровен час башку оттяпают?

— А вот так… как я живу, так и ты живи. Я тоже, знаешь ли, не мало жизнью потрёпанный и ничего, как видишь живу, здравствую. В жизни, раз уж так случилось, что уродился на земле, нужно быть воином. Бороться надо за себя. А иначе кто будет за тебя бороться, ежели ты и сам лапки сложил? А что касается твоих скорбных дел… Есть у меня добрый знакомец один, бывший бургомистр, весомый человек с дьявольскими связями, да кое чем мне обязанный… Я конечно же ничего обещать не берусь, но, коли будет на то воля божья, попробую тебе в твоём горе помочь.

Хандегер переменился и в лице, и в голосе. Слёзы нечаянной радости брызнули у него из глаз. Это было неприглядное и жалкое зрелище. Ёрзая в седле, точно снедаемый пчёлами, он жалобно лепетал, и Хоруда уже начал жалеть, что, поддавшись какому-то неясному чувству, заикнулся о помочи. Впрочем, купец и не думал предпринимать каких бы то ни было усилий, всё это были пустые словами, за которыми не последует ровным счётом ничего. Но расчувствовавшийся ювелир не ведал правды. Не зная, как отблагодарить, он подскочил к купцу и, схватив его за руку, попытался поцеловать её, чем едва не сбросил несостоявшегося ещё благодетеля под копыта. Хоруда чудом удержался в седле: ему помог Гвидон, а Эдельгар, тем временем, отогнал навязчивого знакомца на безопасное расстояние.

— Чёрт знает что, чёрт знает что, — твердил раздражённо Хоруда, — иной раз захочешь человеку помочь, так неровен час и в гроб в гонят…

— Вы бы, господин, держались подальше от таких знакомцев, — сказал Гвидон, — кто ведает, что у них истинно на уме.

— Этот не злобный… Редкий мастер. Видишь перстень, — Хоруда стянул перчатку и блеснул изумрудом, подышал на него, потёр о сухую пазуху, — его работа, первоклассная. Славный малый, но дурак дураком. Испился совсем с горя. Оговорили его, а теперича дворяжные сутяги жилы тянут, аки из старого вола. Но боюсь, что мне ему не помочь… А ежели помогу, так он ещё и придушит меня, на радостях-то. И на кой мне такое счастье? Так что пущай всё остаётся как есть, а уж Господь непременно управит, нужно токмо верить. Так ведь, Гвидо?

— Истинно так, господин, вера города берёт.

— Ну-ка постой, какая ещё вера?

— Известно какая: она у нас единая.

— Я не о том… Я о том, что не вера их берёт, дурья твоя башка.

— Кого берёт?

– Города, ядрёна матка! Изволишь со мной шутки шутить?

— Это вы, господин, что-то совсем меня запутали…

— Не вера, а смелость, — вспомнил Хоруда старую пословицу.

— А откуда же тогда по-вашему берётся смелость, ежели не от веры, господин?

— Хитёр, сукин сын… Пущай будет по-твоему.

— Бывает смелость от безрассудства, бывает от гнева, но самая надёжная смелость непременно исходит от одной лишь веры! Вот взять хотя бы нашего Эдельгара…