Сердца на грани. Выбери меня

Глава 27 [Саша]

Сегодняшний день завтра будет уже в прошлом. Значит, есть надежда, что будет уже не так больно.

Жаль только, что сейчас всё ещё сегодня. И сегодня мне всё ещё больно.

Разглядывая, как жидкая смесь из плазмы и клеток формируется на подушечке моего пальца, образуя жирную каплю, жадно желающую сползти на идеально белый лист бумаги, ставший причиной её возникновения, в голове раздался голос школьной медсестры: «Насколько больно по шкале от 1 до 10?» В детстве это казалось странным — оценивать такое субъективное переживание, как боль. Может, мне пока неизвестен весь диапазон, и поэтому прививка в плечо ощущается крепкой десяткой? Но ведь она уже не будет являться таковой после того, как тебе вырвут первый зуб, или от случайного испуга умрёт твой первый (и наверняка не последний) хомяк? Максимум, на что она потянет, это слабая четвёрка.

И если всё остальное можно хоть как-то расставить относительно этой четвёрки, как быть с десяткой? Как можно вознести что-то на этот пьедестал, оставаясь уверенным, что однажды не случится такой десятки, что настоящая покажется так, натянутой шестёркой?

Но важнее: зависит ли продолжительность боли от её величины? Если я чувствую десятку уже почти неделю, есть шанс, что это когда-нибудь закончится?

Алая капля всё же сбегает на бумажный лист, и мне приходится аккуратно достать из рюкзака пластырь, чтобы заклеить случайно пораненный палец. Тёплая кровь тут же прижимается клейкой стороной ленты, оставляя на коже лёгкие покалывания вперемешку с красными отпечатками на бумаге и чистых пальцах.

Единица, определённо.

— … не единственная тема романа «Два капитана». В противовес ей, предательство является одним из тяжелейших преступлений для человеческой души, — звучит голос Лебедева, заставляя меня перевести свой взгляд на класс.

Оказывается, что не мне одной сложно сконцентрироваться на сегодняшнем занятии: одни отчаянно пытаются не уснуть, прикрывая зевающий рот ладонью, другие же незаметно доделывают задания по оставшимся предметам. Даже Лера, сидящая рядом, остаётся непривычно пассивной, выводя буквы в своём блокноте и игнорируя присутствие Николая Викторовича. И мне впервые идёт это на пользу: она не задаёт вопросов, на которые я в любом случае не могу ответить.

— Кто поделится с нами мыслями о самом жестоком предательстве в этой книге? — продолжает Лебедев, проходясь взглядом по молчащему классу. И когда он переводит его на парту у окна, я на несколько секунд затаиваю дыхание в попытке сдержать уже вырывающуюся наружу слезу. Казалось бы, железы не могут вырабатывать жидкость с такой интенсивностью, но мои, по ощущениям, вернулись из затяжного отпуска, хватаясь за любую подработку. И каждый раз, видя Дэна, я неумышленно вспоминаю лицо, с которым он в последний раз выходил из моей комнаты, и волна стыда окатывает меня всё сильнее, будто уже сама не выдерживает сдавливающего сердце чувства. — Денис, может быть Вы? Какое предательство кажется Вам самым непростительным в прочитанном романе?

Вы, должно быть, шутите…

Словно услышав мои мысли, Дэн делает глубокий вдох, поднимая голову на преподавателя. И хотя парта, за которой я теперь сижу, располагается наискосок от него, это не мешает мне заметить увеличившиеся в площади круги под его глазами.

Из-за футбола? Учёбы? Или из-за меня…

— Да там целый список: Ромашов, Татаринов… Да и Татаринова не лучше. За что их прощать? — разрезает тишину уставший голос Белова.

— По-вашему, все эти предательства равноценны? — вступает с ним в диалог Николай Викторович, найдя хоть кого-то, расположенного к разговору.

— Предательство есть предательство. Какой смысл измерять его степень? От этого оно перестанет быть обманом?

— Интересно, — задумался Лебедев. — И все разделяют мнение Дениса?

Класс не подаёт признаков жизни, продолжая уклоняться от взгляда преподавателя. И когда молчание достигает уже невыносимого пика, я, сама того не ожидая, поднимаю слегка дрожащую от волнения руку.

— Мне кажется, нельзя так однозначно судить о людях. — Чужой, как скрипучая дверь, голос вырывается из моего рта. — Да, Татаринов предаёт брата из корысти, но Мария Васильевна просто… боится. Разве это одинаково непростительно?

— Скрывать правду — то же самое, что обманывать, — бросает Дэн, даже не оборачиваясь на меня.

— Но нельзя опускать тот факт, что она находится в непростой ситуации, — продолжаю, пытаясь хотя бы так достучаться до друга. — У неё… другой характер, она просто пытается выжить.

— По-вашему, это служит, так скажем, смягчающими обстоятельствами для героини? — вмешивается в разговор Лебедев.

— Да, — тут же отвечаю я.

— Нет, — в эту же секунду раздаётся наискосок. — Пассивно или активно, она поддержала предательство. Какая тогда разница?

— Но ты не можешь утверждать, что она не поплатилась за это, — перебиваю его срывающимся голосом. — Неужели ты не можешь её простить?!

Вопрос на грани отчаяния заставляет Дэна медленно повернуться в моём направлении, буквально на секунду устанавливая зрительный контакт. И этого короткого момента хватает, чтобы прочитать в его взгляде одно единственное слово: «нет».

Семёрка? Или восьмёрка?