Сердца на грани. Выбери меня

Глава 33 [Саша]

«Я извинилась, и все меня простили».

Зачёркиваю строчку, оставляя чернильную дорожку на белом листе. В такое не верят даже дети. И вряд ли считается правильным начинать дневник с вранья.

Делаю глубокий вдох и ловлю солнечные лучи, сбегающие за сосновые верхушки. То, как они заливают оранжевым цветом опустевшее футбольное поле в середине мая, заставляет меня задержать взгляд. Без людей оно выглядит совсем не одиноким, а скорее расслабленным. И этот вид меня, почему-то, успокаивает. Заправляю выпавшую прядь волос в низкий пучок и начинаю с новой строки:

«Вчера у меня снова была паническая атака.

Помогли три из пяти техник, которые я попробовала. После того, как Алекс попросил заставил меня, карточки с инструкциями лежат в моей школьной сумке, висят на внутренней стороне двери, на рабочем столе… и даже в мастерской, где я пропадаю последние дни. И хотя благодарить тревожность — сомнительное достижение в борьбе с ней, но из-за неё я сделала уже целый сад для нашего проекта, заменяя уродливые фигурки в оранжерее на те, что мама называет “шедевром”».

Иметь занятие, которое помогает отключить голову, оказалось действительно полезно. И, если сначала я спускалась в мастерскую только потому, что сроки проекта уже изрядно поджимали, то сейчас это происходит по собственному желанию. Конечно, частое присутствие Алекса было далеко не последней причиной… На днях он полностью закончил макет, и хотя никто в семье уже давно не требует повода для его появления в нашем доме, я знала, что он приостановит своё регулярное посещение. Даст мне пространство и возможность разобраться со всем самой. Потому что верит, что я справлюсь.

О чём не перестаёт напоминать каждый день.

Наша переписка стала похожа на список аффирмаций, а к каждому письму он прикладывает всё новые способы одолеть тревогу. Иногда мне кажется, что он подписался на все психологические журналы, а не «случайно натыкается» на статьи, как говорит. Тем не менее, я внимательно читаю каждую и стараюсь испробовать, чтобы найти то, что будет лучше работать именно на мне.

Но я переживаю за него. Он не рассказал, как отец отреагировал на угнанную ночью машину. И я каждый раз украдкой осматриваю его лицо и руки, в надежде не найти новых следов от их «разговора». А созваниваясь по вечерам, убеждаюсь, что он в порядке. Мы договорились не оставаться наедине в школе до конца учебного года, чтобы не напроситься на дополнительные наказания от Лебедева. Но каждый раз он умудряется незаметно погладить меня по спине, когда идёт за мной в коридоре, или хотя бы на секунду сцепить наши ладони в сумбурной спешке, и это всегда заставляет меня улыбаться.

Это помогает справляться.

Конечно, удаётся не всегда. Особенно в первые дни.

«Разговор с родителями оказался похож на затяжной сеанс психотерапии. Ночью мне тяжело было контролировать эмоции, половину которых перекрывали постоянные слёзы. Я знаю, они старались держаться, но в какой-то момент голос отца повысился настолько, что разбудил крепко спящего Мишу. А наши разборки возобновились с раннего утра, вынуждая копаться в старых ранах и наконец рассказать маме о том дне, когда мы попали в аварию. О той части, что я слышала за стеной больничной палаты».

— Я не… Я не знала, — запнулась мама, дослушав мой рассказ. — Ты не говорила… Я не думала… Всё ведь, казалось, было в порядке… — Она продолжала отталкивать мысли, оправдываясь ещё несколько минут, пока наконец не сдалась. — Почему ты не сказала мне раньше? — Голос мамы перешёл на едва слышный шёпот, всё ещё шокированный моим откровением. Она сжимала мои ладони так крепко, будто только это удерживало её от того, чтобы не разрыдаться посреди гостиной.

— Я боялась, что ты… — Каждое слово давалось с трудом, не желая выбираться из заросшего страхами кокона. —… подтвердишь, что я правда виновата.

Даже произнося это, мне было сложно посмотреть в её глаза, которые, я была уверена, точно так же наполнились слезами. Я рассказала, как всё это время переживала за Мишу. Как винила себя за тот день. И как боялась находиться с ней наедине в одном пространстве дольше, чем пять минут.

— Мне так жаль, что я не придала этому большего значения… — после нескольких минут проговорила она. — Мне жаль, что я не позаботилась о том, как ты справилась с тем днём… Думала, что этот временный страх машин — всё, что от него осталось. По крайней мере школьный психолог заверил, что ты его перерастёшь. А в свои семь ты казалась уже такой взрослой, и я не догадалась… что всё намного глубже. Прости меня…

«Мы долго говорили, извиняясь сквозь соединяющие нас слёзы, и наш дом ещё никогда не видел столько рыданий. Я пыталась объяснить, что никогда не винила маму за то, что она не замечала моих переживаний. Глубоко внутри мне казалось, что она не сможет помочь. Не верила в неё, потому что не верила в себя».

— Дорогая, знай, что ты всегда… всегда можешь прийти к нам, — убедительно произнесла она, приложив обе ладони к моему лицу. И моё сердце сдалось, почувствовав себя снова маленьким ребёнком, который держит за руки родителей, поднимающих его в воздух, и не боится. Потому что уверен в них. — И, какой бы взрослой ты ни становилась, мы будем переживать за тебя, как за ту семилетнюю Сашу. Не потому, что не верим… А потому, что очень… очень любим, — сквозь мокрую улыбку прошептала мама, поцеловав меня в макушку.