Сердца на грани. Выбери меня

Эпилог [Алекс]

Любовь, разделённая надвое, не становится меньше.

Раньше мне представлялось, что у человека есть ограниченный объём этого чувства. И мой с самого начала целиком и полностью был отдан Кате. Она заняла первое место в сердце, даже не спрашивая разрешения. Уже с рождения оказалась настойчивой. В момент, когда её оливковые глаза посмотрели на меня, а крохотные пальцы крепко схватили за руку, закрепляя собственничество, я всё понял о любви с первого взгляда. И сама мысль о том, что чьё-то существование будет вызывать во мне равносильные эмоции, казалась абсурдной.

Вплоть до прошлой осени.

Когда пара лесных глаз стала первым цветом, пробившимся сквозь пелену моей чёрно-белой жизни в течение последнего года, что-то внутри меня сместилось с мёртвой точки. Может быть, уже укоренившаяся идея вечного одиночества: в конце концов, я никогда не был достаточно долго с теми, кого люблю. А может, сердце наконец позволило впустить ещё одного человека. Будто сразу знало, что она того стоит.

— Таким образом, проект по восстановлению оранжереи... — доносится справа от меня, и я стараюсь не так пристально смотреть на Сашу, защищающую нашу работу. Каштановые волосы убраны в низкий пушистый пучок, но несколько прядей всё равно умудрились выбиться, резвясь теперь на солнце. В последнее время она часто их собирает, словно это помогает держать себя в тонусе. Переводя взгляд вниз, замечаю, как подошва её обуви слегка постукивает по паркету, и уже выученная реакция дотронуться до неё, чтобы успокоить, отзывается в пальцах. Вовремя одёргиваю себя, напоминая, что она справится.

Она уже справляется.

Внешне она стала намного увереннее, чем была раньше: на руках заметно всё меньше сломанных ногтей, из голоса постепенно пропадает дрожь, и, что важнее, я всё чаще слышу, как она повторяет «я справлюсь». Только глубокая ссадина на правом запястье, так и не желающая заживать, напоминает о падении в озеро. Однако я не так наивен к жизни, чтобы вообразить, что она больше не слышит голос, заставивший её это сделать. Старые установки куда сложнее сломать, чем построить новые.

Но я дал себе слово, что буду рядом на каждом шагу.

— Вы сами делали макет? — негромко спрашивает у меня Лебедев, склонившись над конструкцией. Я лишь наспех киваюв ответ, не решаясь перебить Сашу, которая уже почти закончила свою речь. Николай Викторович продолжает рассматривать оранжерею, и я не пропускаю, как его взгляд задерживается на каждом растении, которые и сам считаю лучшим элементом этого макета.

Когда Лера произносит заключительное слово, на пару секунд зависает тишина, в которую внезапно врываются медленные, но отчётливые аплодисменты Афанасьева, стоящего за последней партой. Причина для этого не так однозначна: либо наше выступление действительно восхитило директора, либо же он просто рад, что презентации наконец закончились. В любом случае, ответив на все вопросы от комиссии, мы втроём занимаем своё место, слушая благодарственную речь от Лебедева. За этим следует долгое наставление насчёт предстоящих экзаменов, но даже воздух в кабинете хочет сбежать, ощущая приближающуюся свободу.

Когда Афанасьев произнёс «до встречи в понедельник», класс опустел меньше, чем за пять секунд.

Все до единого собирают вещи, и Саша хватает меня за руку, ведя за остальными. Её небольшая ладонь с такой силой держится за мою, что на секунду я даже удивляюсь, кто из нас двоих достал её из озера. Толпа бежит вниз по лестнице, разбрасывая стопки с листами своих работ, которые тут же усыпают паркет. Традиция, введённая группой школьных бунтарей больше тридцати лет назад, как мне вчера рассказала Ковалёва. Оказываясь в центре фойе, мы стоим в бумажном вихре, пока листы падают на наши головы, и я задумываюсь: что, если бы жизнь действительно была такой? Не тревожной и пугающей. А счастливой… Или хотя бы обнадёживающей.

— Мы это сделали! — раздаётся по всему этажу, и каждый поддерживает этот возглас, поднимая руки.

Лера крепко обнимает подругу, утопающую в бумажном нашествии, и я наблюдаю за этим проявлением дружбы, радуясь, что они есть друг у друга. Затем часть её объятий перепадает и мне, а она оказывается между нами, подзывая компанию Дэна и Макса.

— Ну, что дальше? — улыбается Белов, подойдя ближе и приобняв девушек за плечи. От меня не ускользает его секундное колебание прежде, чем дотронуться до Саши, и её лицо замирает в ожидании.

Последнее, чего я хотел, это разрушить их дружбу.

— Дай-как подумать, — тут же отвечает Лера, высвобождаясь из его объятий. Парень перешёл обратно к Максу, оказавшись напротив. — Лично мы все сдадим экзамены и начнём страдать над поступлением, а ты... — щурится она, приложив указательный палец к подбородку и осмотрев друга с головы до ног. — Сколько там максимальное количество пересдач? Три? — усмехается она.

Дэн делает резкий шаг вперёд, оказываясь вплотную к девушке, и выражение его лица сменяется на серьёзное, прищурив глаза в ответ.

— Хочешь проверить мой максимум, Ковалёва? — спрашивает он, глядя на неё сверху. — У спортсменов отличная выносливость, если ты не знала, — продолжает он, поднимая бровь.

— О да, — улыбается она, подняв голову. — Главное не путай выносливость с продолжительностью мучений, — насмехается она. — А я прекрасно помню, как выглядит твоё лицо к концу первого тайма…

Щёки Дэна начинают краснеть, что только больше забавляет Леру, и нам с Максом приходится вмешаться, чтобы оттащить этих двоих.