Сердца. Сказ 3.

Женщина

Я слышу прекрасный щебет молодых девочек. Они воркуют и причитают о том, как лучше всего вести себя при знакомстве с Матерью. Их скромные одежды наводят смуту на только приехавших, а робкие взгляды одаривают противоречием и негодованием.

«Обращайся к Хозяйке Монастыря на «Вы» и не забывай добавлять «Госпожа» или «Матерь», дитя!»

«Хозяйка не терпит вольностей и глупостей – думай, что сказать, и после того говори».

«Ах, нежные девочки ей особо приветливы – будь умеренно-болтлива и тогда она угостит тебя своим вниманием».

«Любимицы получают подарки, а дарованное Богиней Судьбы – особенно приятно и почитаемо».

«Угощайся из рук Матери, ибо Матерь есть святая женщина».

«Госпожа добра, хоть и серьёзна. Ты растопишь её масляное сердце, когда поведаешь свою историю».

Велю заходить, и дверь отступает в сторону. В кабинет проскальзывает тоненький силуэт: руки заложены на груди в начало молитвы, а взгляд кропит бледные кулаки.

Новоприбывшие являют себя по-разному; и раз за разом ты должен подстраиваться под их нрав и привычки, постепенно выгибая под себя. Все девочки (за исключением Райм) были просты, хоть и отличались: кто заносчивостью, кто боязливостью, кто нетерпеливостью, кто набожностью. Все они плавились под тёплыми речами и открывались мне, добровольно заходя в Монастырь и с истинным наслаждением называя Матерью.

А эта девочка, едва скинувшая птенцовое оперение, выглядела предельно юной и верующей. Приветствую её радостным восклицанием и, покинув рабочее место (что при знакомстве делаю редко) ступаю и беру за руки. Что угодно – лишь бы разомкнуть начало молитвы.

– Назови своё имя, дитя, – прошу я и усаживаю ивовую веточку в кресло: она теряется меж подушек, и я допускаю мысль, что малосочное тельце придётся откормить. Стройность – желанна, худоба — менее.

– Аделфа, – отвечает девочка и оглядывается.

Глаза её цепляются за монолитный стол, на котором разбросаны бумаги и фолианты, за книжный стеллаж со множеством книг, за диван по правой стене и виртуозную картину над ним. Я знаю, что всё это кажется богатым и неприветливым, красивым, но чужим.

Ласково касаюсь лица девочки и направляю её на себя.

– Аделфа, – повторяю я, патокой растягивая слоги. – Прекрасное имя, Аделфа. Меня же ты можешь называть Матерью, Госпожой или Хозяйкой. Как угодно твоему трепетному сердцу.

Вот только здесь я промахиваюсь. Сердце у неё не трепетное...

– Почему не по имени?

Понимаю и припоминаю Яна, которого поразила схожим. И его последующее спокойствие, хотя сама сейчас готова взвыть от досады.

– Я назвала тебе свои имена, родная, – улыбаюсь я и ласкаю щёку.

Резво отстраняюсь и усаживаюсь обратно за стол. Тепла достаточно, теперь – осада.

– Как тебе дорога? Хорошо добралась?

И девочка, поражённая вопросом, наспех выдаёт благодарность и повествует о повстречавшихся чудесах: она видела каньоны, песочные бури и чёрные фонтаны. Три дня пути отрезали её от дома, но явили новый. Тот, о котором она не смела даже мечтать.

– Я рада, что рада ты.

И пока Аделфа в очередной раз пытается осмотреться, я осматриваю её. Чёрные волосы едва прикрывают плоскую грудь, бледное лицо наливается свежей краской в моменты стеснения или раскаяния, глаза – предательски-карие – свербят кабинетные стены. Подступаю к девочке и наношу на её иссушенные губы припрятанное в верхнем ящике стола масло. Блеклые линии наливаются розовым цветом.

– Боги величавы, а потому не расстраивай их, Аделфа. Соответствуй, – подмигиваю я и – опосля – закуриваю уготованную самокрутку.

В воздух взмывает горький и сладкий аромат, собранных в Монастырском саду цветов и трав.

– А богиней чего вы называетесь? – с заминкой выдаёт девочка.

– Родители не научили тебя именам богов? – злостно выдаю я. – Твоя семья верующая?

Только столпы веры способны удержать на управляющей скамье таких несчастных и недостойных божеств; только людское самоуничижение способно подпитать нашу мнимую святость.

– Отца с нами давно нет, а мать занимается воспитанием младших. Когда я уезжала, она готовилась к родам. Тяжёлым и последним, как высказалась сама.

– Для чего тебя отправили в Монастырь? – с улыбкой вопрошаю я.

– Чтобы... – спотыкается. Надо же. – Чтобы одарить возможностью сытого и блаженного существования, – неуверенно отвечает девочка. – Чтобы я стала уважаемой женщиной и жила в достатке до конца своих дней. Чтобы сами Боги обращались ко мне и видели прекраснейшее, созревшее на их землях.

– Угу. Как с брошюрки, родная. А теперь скажи правду. Как ты считаешь?

– Чтобы обеспечить мирным существованием себя еще на сколько-то месяцев или лет. Пока семье моей будет хватать уплаченной еды.

– Угу, – в очередной раз соглашаюсь я и откупориваю бутыль со вчерашним виски: прижигаю дно стакана. – А теперь выпей. И забудь, что сказала.

Девочка пятится и хмурится, исполняет наказ и вопросы следом не выдаёт. Все-таки собеседница из неё скучная; побороться не удастся.