Сердце Андромеды, или Чёрный Цветок

3

В милиции нас лишили брючных ремней, шнурков, часов (мои были разбиты) и заперли в камере, в которой уже сидел, вернее лежал, уткнувшись в стену, какой-то бомжеватый субъект — от него несло, как от помойной ямы.

Первым делом мы осмотрели друг друга. Ощупав грудь, я обнаружил, что, по крайней мере, два ребра у меня точно сломаны. Но больше всего огорчил выбитый зуб — нижний передний, вместо него торчал обломок. У Рэма в клочья разодрали куртку и рубашку, словно пропустив сквозь мясорубку, на затылке вырвали клок волос, но на лице не было ни синяка, ни ссадины. Вот что значит боксёр!

Через час меня начал колотить смех.

— Ты чего?

— Не пойму, какого лешего мы полезли в драку? Эти козлы нас отметелили, и нас же менты упаковали.

— Это ещё бабушка надвое сказала, кто кого отметелил, — пробурчал недовольно Рэм.

От досады меня так и распирало выкинуть что-нибудь, спокойно сидеть я не мог, поэтому закричал во всё горло:

— Прокурора!!! Я требую прокурора!!

Из-за двери, как из утробы, донеслось:

— А вот я приведу сейчас такого прокурора, что мало не покажется.

Бомж от крика шевельнулся, но остался лежать, и только сильней пахнуло густым смрадом.

— Валер! Кончай! — скривился Рэм, зажимая нос.

Какое-то время сидели молча. Потом Рэм встрепенулся:

— Который час?

Я пожал плечами и глянул в зарешёченное окошко, за которым синел лоскуток неба.

— Может, три, а может, и четыре часа.

— Всё, я пропал. В пять у меня свидание с Гелей.

* * *

Дальше в своём повествовании я буду опираться только на факты, установленные следствием, ничего не присочиняя. Мне важно самому разобраться в произошедшем, дойти, как говорится, до истины. Каждый раз, оглядываясь на прошлое, я вспоминаю подробности, которых раньше не замечал, история переворачивается в мозгу, и мне кажется, что правду уже никто никогда не узнает.

Геля ждала Рэма в сквере, около памятника Пушкину, с пяти до половины шестого, когда мимо проехал Артур Гликман. Думаю, что проехал он не случайно. Надо отдать должное проныре, действовал он без нажима — умно, деликатно и хитро. Вероятно, боялся грубым наскоком испугать девушку, оттолкнуть, показаться не тем, кем старался выглядеть.

Из материалов уголовного дела следовало, что Геля села в его машину, не дождавшись Рэма. Гликман пригласил её в недавно открытый возле Южного парка собственный ресторан. Он уже давно звал её туда. Геля согласилась, хотя была не в настроении, прежде заехала домой переодеться. В ресторан они попали в половине седьмого или чуть позже.

В это время в районном отделе милиции, в кабинете капитана Григорьева, происходил следующий разговор:

— Товарищ капитан, я не понимаю, за что нас несколько часов продержали в камере? Мы ведь пострадавшие. На наш киоск напали какие-то отморозки, забрали всю выручку, учинили погром. Мы хотели только вернуть украденное, — говорил я с возмущением, но капитан, скользкий как угорь, вёл какую-то свою, непонятную игру.

— Так у вас бизнес? — обрадовался, словно совершил великое открытие.

— Ну разумеется.

— Значит у вас есть лицензия, с документами, конечно, все в порядке, с налоговой тип-топ?

— А при чём тут это?

— Послушайте, вы что, маленькие, не понимаете?

— Нет, не понимаю. Я хочу написать заявление о покушении на жизнь и здоровье моей жены…

— Погодите, погодите, — прервал капитан и достал из ящика стола бумагу. — Вы хотите по закону? Мы можем всё устроить по закону. Вот у меня в руках заявление от гражданина Виктора Панаева.

— От кого?

— От Виктора Владимировича Панаева. Заявление о нанесении ему гражданином Рэмом Андреевичем Полевым тяжких телесных повреждений, а именно: сотрясение мозга, перелом челюсти, ушиб селезёнки и т. д. и т. п. На то имеется соответствующее медицинское заключение… Ну так что, господа-товарищи? Или начинаем разбор полёта строго по закону, или ставим на этом жирную точку и едете домой? И впредь ведёте себя благоразумно.

Нечего объяснять, какой вариант мы выбрали.

— Интересно, что капитан имел в виду, когда советовал вести себя «благоразумно»? — спросил Рэм, когда, покинув здание милиции, мы направились к автобусной остановке.

— А то, что они тут все одной верёвочкой повязаны.

Мы дошли до конца улицы, пугая редких прохожих своим потрёпанным видом, а за углом нас уже ждали — на двух машинах, человек восемь, среди них знакомый бритоголовый и ещё пара физиономий, крепко засевших в памяти. Теперь они были вооружены битами и пистолетами, а у одного на груди висел укороченный калаш.

— Ну наконец-то, ребятки! Наконец-то! А то мы вас заждались. Здорово!

* * *

Из-за спины бритоголового вышел Виктор Панаев, или, как теперь его все звали, Шрам, невысокий, поджарый, скуластый, с сигаретой, прилипшей к губе.