Сердце Андромеды, или Чёрный Цветок

4

Моулей лежал на дне глубокого ущелья в кольце базальтовых скал. С детства горожане привыкали видеть узкую полоску неба, словно прищуренное око, не пропускающее свет далёких звёзд. Моулийцы не видели звёзд, если только не летали к ним. Чтобы город не утонул во мраке, на его улицах и площадях круглый год горели тысячи прожекторов, фонарей, ламп, светильников всех форм и размеров, отчего сверху казалось, будто внизу фонтанирует языками пламени гигантский костёр.

Первые два часа Рэм блуждал по городу как лунатик, с застывшим выражением оторопи на лице, оглушённый и ослеплённый экзотикой инопланетной действительности. Ни в фильмах, ни в книгах, ни в снах, ни в фантазиях не встречал он ничего подобного. Существа с тремя, четырьмя, пятью глазами и совсем без глаз, со множеством рук, ног, голов, с хвостами и без хвостов, с крыльями и без крыльев, с чешуёй, шерстью, кожей и без кожи — расы Бериана напоминали фантасмагорию полотен Босха. Именно картины великого нидерландца всплыли в памяти Рэма, когда, простившись с сатикаем, он вышел за ворота космопорта.

Вокруг кипела жизнь мегаполиса: по воздуху летали трамваи и такси, с реактивным гулом проносились электрички, свиристели машины полиции — Рэм на ходу придумывал всему увиденному названия по ассоциациям, чтобы навести порядок в хаосе впечатлений и не сойти с ума. Он был один, без проводника, в чужом мире, как дикарь, проживший полжизни на необитаемом острове и оказавшийся по нелепой случайности где-нибудь в центре Москвы, Нью-Йорка или Токио. Его окружала речь. Кто-то жаловался на судьбу, кто-то хвастал покупкой, кто-то сплетничал, кто-то обсуждал поездку — обычные разговоры обычных людей. Нет, не людей. А кого? Берианцев? Моулийцев? В повседневной житейской болтовне проскакивали фразы, которые человеку с Земли понять было невозможно. Нужно было пожить среди инопланетян, чтобы научиться мыслить и рассуждать, как они. Сколько пожить? Год? Два? Три? Или всю жизнь?

Небоскрёбы — стреловидные, кубические, пирамидальные, в форме шара, тетраэдра, призмы — ничто, казалось, не ограничивало воображения архитекторов Моулея. Их творческая фантазия била ключом, порой не зная меры — об общем архитектурном плане застройки города явно никто не заботился. Судя по всему, его не существовало. С одноэтажной, похожей на раздавленную жабу, хижиной, соседствовал небоскрёб, объятый огнями рекламы. Под боком стеклобетонного гиганта кособочился сарай из гнилого тростника. В Моулее непостижимым образом сочетались объекты и технологии высокоразвитой цивилизации и артефакты, которые легко обнаружить в любой российской глубинке: деревянные и шлакоблочные заборы, мазанки, соломенные крыши, калитки на ржавых петлях, погреба с воздуходувными трубами, увенчанными жестяными колпаками, двухколёсные тележки, мусорные баки и горы отходов возле них…

Больше всего в Моулее было магазинов и лавок, крупных и маленьких рынков, складов, пакгаузов, ангаров. В городе торговали всем чем можно и чем нельзя, и Рэм в этом скоро убедился.

Мало-помалу чувство голода и усталости вынудили его задуматься о хлебе насущном. В последний раз он питался на корабле охотника: сатикай угостил его напитком, неплохо утолившим голод и жажду, а на прощание подарил две треугольные пластины, размером со спичечный коробок, и сказал, что на первых порах этого хватит расплатиться за еду и ночлег.

«А он неплохой парень, хоть и кажется бирюком», — заключил после этого Рэм.

Экзотический вид продуктов на прилавках магазинов отбивал охоту пробовать местную кухню на вкус. Рэм искал что-либо удобоваримое, похожее на земную пищу. По ощущению прошло часа полтора или больше — отмерять жизнь в Бериане стрелками земных часов Рэм будет ещё долго, пока время не перерубит окончательно связь, удерживающую его сознание с прошлым. Постепенно поиски съестного привели его на большой склад. Волосатый, как гиббон, моулиец в палатке, крытой зелёным в полоску сукном, предложил ему «чарамашу». «Ай как вкусно! Пальчики оближешь!» — расхваливал торговец жидкую субстанцию с сладковато-трупным запахом. Рэма замутило, он шарахнулся в сторону и не заметил, как оказался стиснутым среди бочек, цистерн, бидонов, канистр и деревянных ящиков. Составленные в три ряда, уходя в бесконечность, тянулись клетки с животными. Рэм шёл по узкому проходу между ними, как вдруг наткнулся на Болтуна. Туг сидел в тесной клетке, повесив голову и как будто дремал. Увидев Рэма, встрепенулся, заморгал водянистыми глазами и, вцепившись в прутья решётки, отчаянно заверещал:

— Хозяин! О, хозяин! Вы пришли за мной! Я знал, я знал, что жизнь моя не оборвётся в тягостной неволе…

— Почему ты называешь меня хозяином?

— Потому что я туг! А туги созданы служить избранному до последнего издыхания. В этом наше предназначение и судьба. Я слышу её звучный призывный голос… О хозяин, помогите же мне скорее!

Как человек, рождённый и воспитанный в Советском Союзе и не привыкший даже собаку держать на привязи, Рэм не мог представить, чтобы существо, наделённое разумом, речью, памятью, запирали в клетке и выставляли на продажу, как кутёнка на блошином рынке! Дикость да и только! Понимая, что благородство, справедливость и сострадание в Бериане, по всей видимости, не то же самое, что на Земле, Рэм, однако, не собирался с этим мириться. Он вспомнил слова известной песни: «Пусть этот мир вдаль летит сквозь столетия, но не всегда по дороге мне с ним…» и с твёрдой решимостью произнёс:

— Ну хорошо, я попробую.

Искать торговца, который купил у охотника туга, долго не пришлось. Учуяв покупателя, он появился сам — гигантская груша со сплющенной крошечной головкой и обвислым, колышущимся при каждом шаге, огромным животом.