Сердце Белого бога. Тенера

Глава: 27

Зала высших, как и дом Хранительницы, была без углов. Линии стен плавно текли и сходились в куполе, но на этом сходство заканчивалось.

Здесь пространство было куда больше. Пол устилали ослепительно белые шкуры, сшитые так ровно, что казались единым гладким полотном – холодным ковром, на котором шаги звучали почти беззвучно.

По периметру стояли чаши. В каждой мерцала каменная вода – редкое вещество, что находят в кратерах после ухода вод. Когда глубины обнажаются, на дне остается прозрачный осадок, похожий на застывшее дыхание. Стоит ему коснуться воздуха, и он начинает светиться мягким, холодным светом.

На стенах висели пучки редких трав, собранных в трещинах скал. Их стебли были тонкими, серебристыми, будто пропитанными инеем. Даже высушенные, они сохраняли свой особый аромат: холодный, едва уловимый, словно часть самого воздуха.

В центре зала стояли два низких округлых стола, вырезанных из цельного камня. Их поверхность была отполирована до зеркального блеска. На них лежала простая, но сытная еда: тонкие, почти прозрачные пластины мяса, небольшие кубики плотного белого сыра, а также светло-серые ломти дикого корня.

Хранительница подала пищу, которая наполняла тело силой и надолго отгоняла усталость. Было видно, что она бережет своих охотников и не гонит их на добычу тварей вроде креагнусов, чья плоть, хоть и сильнее любой другой, несет в себе яд смерти.

Белый Бог и Высшая сидели на шкурах – и только теперь я заметила, что их одежда была иной.

Он был одет просто – как охотник. Шкура, выбеленная до бледного серебристого, лежала на плечах без складок. Край ворота прошит толстой нитью: ровными, одинаковыми стежками – стая всегда шьет так, будто каждая петля способна удержать жизнь. На поясе – клинок: короткий, с узким лезвием. Такое оружие едва ли спасет жизнь в схватке, но им можно снять шкуру с добычи или разрезать сухожилие.

Одежда Высшей была из того же материала, но иной: плащ длиннее, до колен, со вставками вдоль швов. Цвет светлый, но с темными прожилками. На плечах – две узкие полосы меха. На рукавах – узор темной нитью. Ее волосы были распущены и мягкой золотой волной спадали на грудь.

Я стояла у порога, не решаясь сделать и шага. Свет каменных чаш отражался в моих зрачках: чужой и холодный. И тогда, словно из-за стены, я услышала голоса:

– Ей нельзя здесь быть, – прошептала одна. – Низшим запрещено входить в зал.

– Тсс… Белый бог позвал. Значит, на то его воля.

– Все равно… неправильно это, – последние слова почти растворились в воздухе, как будто даже шепот мог стать причиной беды.

Шаги приближались.

Я застыла, стараясь не дышать.

Через мгновение девушки вошли: лица неподвижны, головы опущены. Первая опустилась на колени перед Белым богом и поставила перед ним чашу. Вторая сделала то же перед Высшей. Ни лишнего взгляда, ни дрожи в пальцах – лишь легкий звон камня о камень.

Поклонившись, обе одновременно поднялись и мягко отступили.

Но прежде чем они успели уйти, воздух прорезал его голос:

– Тенера, подойди.

Я подчинилась. Подошла ближе и остановилась, не поднимая взгляда.

– Присаживайся, – он указал на место рядом.

Я села – осторожно, будто боялась потревожить сам воздух.

– Ешь. Дорога предстоит долгая.

Я опустила голову еще ниже, не решаясь прикоснуться к пище.

Высшая сидела, словно сама тишина приняла облик женщины: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд сосредоточен чуть выше линии стола.

Но после его короткого «Ешь» в этой безупречности что-то треснуло. Пальцы, державшие кусочек сыра, сжались, будто она на миг забыла, где находится. Но она быстро взяла себя в руки и вновь вернула лицу безмятежное спокойствие.

Я украдкой взглянула на нее. Она будто не ела, а двигалась по ритуалу: ее пальцы скользили над столом, как над гладью воды. Каждое касание плавное, без усилий. Она не брала пищу, а будто позволяла ей самой лечь в пальцы. Подносила к губам. Не жевала, а словно позволяла вкусу раствориться во рту.

Даже если бы я попыталась повторить – вышло бы грубо, чужеродно. Я только опозорила бы его своим неуклюжим подражанием.

Он чуть повернулся, пальцы коснулись стола. Он взял кубик сыра, посмотрел на меня.

– Раз ты не ешь сама, – сказал тихо, почти мягко, – я помогу.

Сердце пропустило удар.

Глаза проследили за этим проклятым кусочком сыра, который остановился у самых моих губ.

Я подняла на него взгляд.

Меня пугало, как легко он стирал границы между теми, кто должен стоять на коленях, и теми, перед кем склоняются. И, кажется, ему это даже доставляло удовольствие – ломать порядок, будто для него он не больше, чем игра.

– Я не играю, – сказал он спокойно, будто отвечая на мои несказанные мысли. – Я просто хочу быть рядом.

– Звучит, как приговор, – выдохнула я.

– Тогда подчинись ему.

Я опустила голову.