Сердце Белого бога. Тенера

Глава: 38

Портал разорвал воздух прямо в центре зала. Из него шагнули Галехар и Алатум.

Их встретил пустой зал, и посреди него – словно темное сердце его кошмара – она.

Тенера.

Она лежала на боку в луже крови, такая маленькая и спокойная. Черные волосы раскинулись вокруг головы мокрыми волнами. Белая кожа была разорвана когтями. Но страшнее всего было то, что произошло с животом. Там, где должен был быть живой, крепкий изгиб, зияла уродливая рана.

– Нет, – это было даже не слово, а хриплый выдох, полный абсолютного отрицания.

Алатум рухнул на колени рядом с ней. Где-то в глубине, под слоем наступающей смерти, еще теплилась искра. Слабый, едва различимый пульс.

– Великий Тацет… – выдохнул он.

Галехар стоял в стороне. Смерть рядом с ним. Она не спешила. Она смотрела. И он – вместе с ней. Она пахла озоном и холодным металлом. Этот запах стал ему привычным. Почти родным.

– Ребенок. Удержи его, – приказал Алатум и поднял взгляд. В его искаженном болью лице не осталось ничего божественного – только человеческое, всепоглощающее отчаяние.

Галехар не двинулся. Его лицо было каменной маской.

– Ты вступаешь на опасный путь. Смерть – не высшие, которых можно запугать или уничтожить. Если вмешаешься, она ответит.

– Хватит твоих праведных речей! – голос Алтума хлестнул, как сталь, тонкая и безумная. – Делай, что велено!

– А ты?

– Пойду за ней.

Некоторое время Галехар молчал. Смотрел на брата, на кровь на камне, на тихий угасающий пульс жизни.

– Я помогу, – сказал он наконец. – Но с условием.

– Каким?

– Ты не будешь мстить. Ни один из них не пострадает.

– Ты спятил? Они напали на мою женщину. Они…

– Жизнь города – за жизнь твоего ребенка, – сухо произнес Галехар. – Что выбираешь, брат?

В зале стало настолько тихо, что казалось, будто сами стены ждут ответа.

– Спаси его.

Галехар кивнул и положил ладонь на ее живот

***

Ладонь Галехара лежала на холодной коже, но его сознание уже было глубоко внутри – там, где теплилась крошечная, угасающая вселенная. Он не видел тело. Он видел жизнь. Она висела в темноте, слабая, как паутина. Галехар осторожно обхватил ее обеими ладонями, словно держал новорожденную звезду в бескрайней пустоте.

Времени у них было достаточно. Его сила текла неспешно, мощно, как древняя река. Она окутывала искру теплом, питала ее, не позволяя исчезнуть.

Он прислушался – к самой сути. И не услышал ничего.

Он окружил маленькую жизнь мягким потоком энергии, обещанием безопасности. Но отклика не последовало. Душа, сжавшаяся в точку, не поверила, не раскрылась, не потянулась.

– Забавно, – усмехнулся он. – Обычно это за мной бегают: с просьбами, мольбами, подношениями… Все хотят понравиться. А я просто закрываюсь и ухожу. Не люблю тратить себя на чужое. Но сейчас уйти нельзя…

Он умолк, и в этой паузе уловил едва заметное изменение. Не интерес – скорее, ожидание.

Он продолжил, и его голос стал мягче:

– Знаешь, наш мир живет по строгим правилам. Каждая душа здесь рождается с мерой света. И чем больше этого света, тем она сильнее. Например, у твоего папы… у него невероятно сильная душа. А у твоей… мамы, – слово тяжело легло на язык, будто сопротивляясь, – наоборот. Ее душа другая.

Он почувствовал, как внимание маленькой жизни стало чуть отчетливее. И в тот миг он неожиданно понял: это девочка. Он нахмурился и продолжил, уже осознавая, с кем говорит:

– Но твой папа полюбил ее. И поставил выше всей своей стаи. А стая, чтоб им всем икалось, решила, что это неправильно. И устроила самосуд. Твою маму… как бы это сказать помягче… – он сделал паузу, подбирая слова в этом пространстве, где не было лжи, – очень сильно обидели. И сейчас, если я не помогу вернуться тебе в мир живых, твой отец… просто сметет весь этот город. А это, маленькая, тысячи жизней. Все, что я когда-то защищал.

Сжатая точка, больше не казалась такой недоступной, но все равно не позволяла заглянуть глубже. Он мог лишь ощущать ее рядом, словно касался не самой души, а только пространства вокруг нее.

Галехар снова нахмурился.

– Ничего не понимаю. Почему я не вижу ничего глубже? Только упрямую темноту.

Он коротко, почти устало усмехнулся:

– Покажешь мне себя, маленькая? – попросил он тихо.

Ответом было то же плотное молчание.

Он отступил мысленно, словно делал шаг назад. Что можно дать тому, кто не просит ничего? Не защиты, не тепла, не силы.

Имя.

В их мире, где низшие были безликими, высшие носили имена как титулы, дать имя – значило выделить из пустоты.

– Взамен я дам тебе имя, – произнес он.

Слова отзвучали в безмолвной пустоте. И то, что казалось лишь черной, инертной точкой, вдруг раскрылось, словно бутон. Изнутри пошли лепестки, и каждый был соткан не из света, а из чего-то более глубинного: из чистого сияния первозданного холода, что нес в себе Великий Тацет. Это была красота, ослепляющая взор. Сложная, безмолвная и пугающе совершенная.