Сердце чёрной крепости

-3-

Считается, что повлиять на божественные артефакты никоим образом невозможно. И, тем не менее, слухи о том, что есть всё же способы, никогда не переводились. Жрецы старались их пресекать, грозясь порой не просто отлучением, а даже и каторгой… но без большого толку. Болтали всё равно.

Такие разговоры и я слышала, конечно. Не особо верила, хоть и подозревала, что не на пустом месте они появились. Но, к сожалению, совершенно не думала, что правдивость их придётся испытать на собственной шкуре.

Поверила, окончательно и бесповоротно, когда не вспыхнуло в чаше белое пламя, ни от моей крови, ни от крови Роберта. Неоспоримо доказывая, что мы с братом никакие не Арвуды. Грязные бастарды, дети измены. И жрец, холёный, самодовольный, не моргнул и глазом. И никто, никто и слова не сказал. Даже отец.

Воспоминание оказалось столь ярким, что я застыла, до боли стиснув в ладони ложку. Да, отец стоял там, в храме, молча, опустив голову, избегая глядеть мне в лицо. В лицо, так похожее на его собственное, что впору самому Великому Отцу Аарану велеть протереть глаза и толком присмотреться. А потом зажечь уже своё пламя, как положено.

Но ничего этого не случилось, конечно. Великий Отец тоже промолчал. Бумаги были подписаны, заверены храмовой печатью, и мы с братом покинули родной дом. Под пристальным надзором леди Лавинии взяв с собой лишь то, чего было совсем не жаль — самую заношенную одежду, на которую даже прислуга не позарилась.

— Вода закипела, — робко сообщил мне Роб.

— Да, спасибо, — кивнула я и тряхнула головой, чтобы хоть немного прийти в себя.

Пора заняться травами. Сущеницу двое суток надо в холоде настаивать. А авран сутки в тепле. Вот и нечего время терять, чем скорее будут готовы зелья, тем скорее заработаю хоть какие-то деньги. Которые очень нужны.

Рассчитывать в этой жизни стоит только на себя. И не верить ни в какие сказки. Мама в одну уже поверила. И всё вроде бы было красиво, совсем по-настоящему — чтобы закончиться в итоге такой грязной банальностью.

До четырнадцати лет я росла в семье единственной. Моё появление на свет тяжело далось маме, и целители категорически запретили ей рожать ещё. Отец их решение поддерживал, говорил, что меня ему вполне достаточно. Тем более, наследников у Арвуда хватало и без того: у его младшего брата родилось тогда уже трое сыновей.

Мы счастливы были. Или мне так казалось, потому что разговоры — они никогда не прекращались. Не при мне, но я ведь ребёнком несмышлёным уже не была. И слышала кое-что, и понимала достаточно.

Мама для семьи отца всегда была негодной. Безродная, без гроша за душой, из ссыльных — и, будто этого всего мало, ещё и сына родить не смогла. И желающие всем этим её попрекнуть не переводились. Отец ругался, однажды даже собственную мать из дома выставил и приезжать запретил. Пару лет она у нас не появлялась. Только что от этого изменилось?

А потом мама снова забеременела. Помню, отец места себе не находил от беспокойства, они с мамой ссорились даже, чего прежде не бывало. Но всё шло вроде бы хорошо, и постепенно все успокоились. Напрасно.

Маму похоронили тёплым летним утром. Яркое солнце, редко навещавшее Терло, казалось мне жестокой насмешкой. Жизнь нашей семьи закончилась именно в такой прекрасный день. Все гуляли и радовались, а мы стояли у свежей могилы.

Потом отец стал часто запираться в кабинете. Я знала, что он пьёт там, один. Пыталась говорить с ним, но что могла бы сказать? Банальности застревали в горле. И я могла только обнять его и плакать. Едва ли кому-то от этого становилось легче.

Утешал меня тогда только Роберт. Такой чудесный малыш, настоящее солнышко. Я полюбила его с первого взгляда и старалась проводить рядом каждую свободную минуту. А вот отец в детскую почти не заходил. И довольно скоро я поняла, что он винит сына в том, что случилось с мамой.

Это не укладывалось у меня в голове. Как может взрослый человек винить только что родившегося малыша хоть в чём-то? Ребёнка, который вовсе и не просил приводить его в этот мир. Который теперь нуждается в любви и заботе. Не только в няньках, но и в отце. Хотя бы в отце, раз матери у него уже нет.

Но я была всего лишь юной девочкой. Мне не хватало ни ума, ни жизненного опыта, чтобы найти правильные слова. Всё, что могла, делала: дарила братику свою любовь. И так прошли два года. А потом появилась Лавиния Барнс.

Похоронив мужа, она вынуждена была покинуть столицу. Поселилась с двумя дочерями немного меня младше в скромном домике неподалёку. Жила тихо, в храме стояла, скромно опустив глаза и роняя иногда пару слезинок. Поначалу я даже её пожалела. Она ведь тоже, как и мы, потеряла близкого человека и теперь пыталась жить дальше.

Позже я много упрекала себя в том, какой слепой умудрялась быть. Но, положа руку на сердце, разве могла тогда что-то заметить? Корпела над книгами, готовясь к поступлению в академию, возилась с братиком, ещё и дом кое-как вести пыталась. Немудрено, что проглядела, как Лавиния подобралась к отцу. Проползла, как змея, пригрелась, опутала кольцами… и новость о скорой свадьбе обрушилась на меня, как гром посреди ясного неба.

Я потрясена была, это уж точно. Но не сказать, чтобы возмущена или обижена, нет, поначалу ничего подобного и близко не было. Наоборот, я радовалась, что отец ожил. Прекратил напиваться в одиночку вечерами, начал хоть иногда улыбаться. Даже к Робу стал чаще заглядывать. И Лавиния была первое время очень мила, и дочки её казались скромными и приятными девицами.