Сердце для змея

Глава 3

Пальцы царапают скользкие корни, цепляются за мокрые выступы глины - и предательски соскальзывают. Ногти ломаются, оставляя кровавые следы на обрыве. Боль острая, жгучая, но кричать нельзя - только стиснуть зубы, впиваясь в них до хруста.

Падение.

Холодный поцелуй воды.

Я успеваю сделать один судорожный глоток воздуха - и река забирает меня в свои объятия.

Ледяные клещи мгновенно сжимают грудь, выжимая тепло. Платье, еще недавно легкое, теперь тянет ко дну, как каменные гири. Я барахтаюсь, но каждый взмах рук становится тяжелее. Звезды над головой пляшут, расплываясь в молочные круги.

Слишком холодно.
Слишком тяжело.

Паника поднимается из глубины, сковывая хуже ледяной воды. Рука тянется вверх, к лунному свету - но тьма уже смыкается над головой.

И тогда...

Темнота сгущается, становится плотной, как черный шелк. И вдруг - они появляются.

Бледные огоньки, мерцающие в глубине, будто светляки, пойманные в ловушку вечности. Они пляшут, колеблются, сливаются в очертания...

Лица.

Тех, кого река забрала до меня.

Девушка с распущенными водорослями вместо волос - ее пальцы, длинные и синеватые, тянутся ко мне. Старик с впалыми щеками, его рот открыт в вечном немом крике. Ребенок, такой маленький, что сердце сжимается - его глазницы пусты, но я чувствую, как он смотрит прямо в мою душу.

Они плывут ко мне сквозь толщу воды, их полупрозрачные руки протянуты в мольбе или угрозе - не понять. От их прикосновения кровь буквально застывает в жилах, превращаясь в ледяные иглы.

Самый страшный - мужчина в рваной рубахе. Его лицо искажено предсмертной гримасой, а из разорванной груди тянется темная лента, смешиваясь с речной водой. Он ближе всех...

Сердце замирает.

Мысли путаются:

Мечты на берегу...
Свобода...
Вечная тюрьма...

Грудь горит адским пламенем. Легкие рвутся изнутри, требуя вдоха.

Так легко было бы сдаться.
Отпустить.
Утонуть.

И в этот миг, жесткие руки хватают меня.

Рывок вверх.

Вздох.

Жизнь.

Воздух обжигает лёгкие, словно я вдохнула раскалённые угли. Он гораздо холоднее воды, и каждый вдох заканчивается мучительным спазмом. Я хватаю ртом пустоту, но горло сжато невидимыми тисками.

Плеск воды в ушах оглушает.

Тьма перед глазами пульсирует.

— Тихо!

Голос пробивается сквозь водяную завесу, резкий, как удар весла по воде. Чьи-то сильные руки выдергивают меня из объятий реки, но я продолжаю биться, как пойманная рыба.

— Да не дергайся ты!

Я не могу объяснить, что задыхаюсь. Пальцы впиваются во что-то твёрдое — возможно, в плечо спасителя. Вода стекает с ресниц, смешиваясь со слезами.

Наконец удаётся сделать жалкий глоток воздуха — и тут же начинается новый приступ кашля. Тело сотрясает так, будто кто-то выжимает меня, как мокрую тряпку.

Холод.

Он проник глубже костей, в самые потаённые уголки души. Меня переворачивают, и мир встаёт с ног на голову.

— Тихо!

Голос уже ближе, но звучит будто из глубины колодца.

Что-то твёрдое упирается мне в живот — и следующее мгновение я выплевываю кажется всю реку целиком. Вода вырывается наружу, обжигая губы, нос, подбородок.

И — о чудо!

Воздух наконец наполняет лёгкие, сладкий, как первая победа.

— Всё хорошо. Слышишь меня? Русалка?

Меня приподнимают, усаживают на землю. Пальцы спасителя грубые, но движения удивительно аккуратные.

— Ау?

Глаза наконец начинают фокусироваться. Передо мной — лицо, освещённое лунным светом.

Глубокий вдох. Воздух врывается в лёгкие — острый, свежий, с привкусом ночных трав и свободы. Такой живой, что хочется пить его, как хмельной мёд.

Тыльной стороной дрожащей ладони вытираю глаза. На другом берегу — зарево купальских костров, далёкое, как прошлая жизнь. Течение унесло нас... нет, правильнее сказать — спасло... далеко вниз по реке.

Поворачиваю голову.

Тьма играет с очертаниями.

Передо мной — мужская фигура, высеченная из лунного света. Совершенно голый. Вода стекает по его торсу, подчёркивая каждую мышцу. И он... ухмыляется?

— Я не русалка, — выдавливаю из себя, отводя взгляд.

Хотелось бы произнести это с достоинством, но зубы стучат так, что, кажется, разобьются в щепки.

— Не русалка? — он поднимается во весь рост, и луна обрисовывает силуэт, достойный лесного бога. Отходит к воде, будто проверяя течение. — А зачем тогда топиться собралась? Разве не знаешь, что симпатичных утопленниц водяной забирает себе в услужение?

Голос у него глубокий, с хрипотцой, будто смешанный с шёпотом реки.

— А страшненьких? — цепляюсь за шутку, хотя слова вылетают мелкой дрожью, как осенние листья.

Он замирает, потом разражается смехом — тёплым, живым, таким неожиданным в этой ледяной ночи.

— Страшненьких, — повторяет он, наклоняясь ко мне, — водяной возвращает. Сказать, что ошибся вышла.

Его глаза в темноте горят, как те угольки, что ещё тлеют на дальнем берегу.

— Как это? — зачем-то задаю дурацкий вопрос.

— Оставляет мавками бродить вдоль берега, — его слова тонут в шелесте осоки. Ветер играет с моими мокрыми прядями, заставляя их липнуть к щекам. — Раздевайся, давай!

— Что? — даже дрожь от холода на мгновение прекращается.

Он делает шаг. Лунный свет выхватывает резкие черты — высокие скулы, упрямый подбородок, глаза, как будто светящиеся в темноте.

— Раз-де-вай-ся, — повторяет он, будто объясняет ребенку. В голосе звучит терпение, граничащее с раздражением.

— А-а-а... — понимание наконец приходит. Губы сами растягиваются в улыбке. — Значит, хочешь воспользоваться моей беспомощностью?

Его брови резко взлетают вверх.

— Дурища! — фыркает он, и в этом слове столько привычного раздражения, будто мы ссоримся уже сто лет. — Ты вся синяя, как слива. Хочешь околевать — твое дело, но я зря что ли тебя вытаскивал?