Сердце дракона

Пролог

Лес горит.

Эйра чувствует запах раньше, чем понимает, что проснулась.

Сначала дым. Плотный, как одеяло, которое кто-то накинул на лицо. Он лезет в нос, в горло, оседает на языке горечью пережжённого дерева и ещё чем-то - приторным, тошнотворным. Эйра узнает этот запах позже. В шестнадцать лет она будет вдыхать его снова и поймёт: так пахнет человеческое мясо, когда оно горит. В шесть лет она просто давится им и не может вздохнуть.

Потом звуки.

Крик. Нет, не крик - скулёж. Высокий, тонкий, как у щенка, которого давят сапогом. Он доносится откуда-то сверху, но Эйра не уверена, что это человек. Может быть, половицы. Или ветер. Или память.

Треск пламени - это она узнаёт сразу. Пламя - единственное, что не врёт. Оно жрёт стены, потолок, лестницу, которая вела в детскую. Оно чавкает деревом и кашляет искрами.

Удар.

Тяжёлый. Глухой. Так бьют мясо. Эйра не видит - она под половицей, но чувствует вибрацию. Древесина вздрагивает, и в щель сыплются мелкие щепки, колючие, как иглы.

Ещё удар.

И тишина.

Короткая. На три удара сердца.

Потом голос. Мужской. Скучающий. Так говорят люди, которые перебирают бумаги или ждут, когда закипит чай. А не те, кто стоит посреди горящего дома в чужой крови.

- Девочек нет. Старшая пропала. Младшая… где младшая?

Где?

Где младшая?

Эйра знает, где.

Она не помнит её лица. Не может вспомнить цвет волос или звук смеха. Но знает - где-то там, в дальней комнате, слева от лестницы, за тяжёлой дверью с резной ручкой, есть плетёная корзина. Внутри кто-то спит. Маленький. Светлый.

Сестра.

У Эйры нет имени для неё. Только чувство - тёплое, мягкое, как шерсть, которая лежала в той корзине. Это чувство сейчас сжимается в комок, становится маленьким и острым.

Второй голос. Ниже. Безразличнее.

- Кристалл готов. Возьмём ту, что в колыбели. Спит.

- А старшая?

Пауза.

- Не найдём - не страшно. Кровь Рейн не в одной. Пригодится та, что тише.

Эйра не понимает половины. Она вообще мало что понимает сейчас, лёжа на животе в тесной пыльной норе между полом и подполом. Доски врезаются в рёбра, одна щепка вошла под лопатку, и каждое дыхание отдаётся тупой болью. Левая нога затекла. Правую она поджала к животу и теперь чувствует, как колено мокрое. Она не знает, моча это или кровь. Не смотрит.

В голове одна мысль, тяжёлая, как камень, который не сдвинуть: «я должна встать».

Она не встаёт. Тело не слушается. Тело - маленькое, испуганное, оно выбрало быть мышью, а не волком. Оно лежит и дрожит мелкой дрожью, от которой стучат зубы, и Эйра зажимает рот обеими ладонями, чтобы никто не услышал этот стук.

Пальцы пахнут дымом. И землёй. И потом.

Она хочет крикнуть.

Не просто крикнуть - заорать, завыть, позвать маму, папу, ту, что в корзине, - кого угодно. Лёгкие уже открылись, язык прижался к нёбу, готовый вытолкнуть звук.

Но что-то останавливает.

Не страх. Страх пришёл и ушёл, остался только холодным потом на спине. Не ум - в шесть лет мало ума, чтобы переспорить собственный рот.

Что-то другое.

Глубокое.

Оно лежит там, где у других детей живут сказки и колыбельные. У Эйры там пустота. И в этой пустоте - голос. Тихое, ровное, безжалостное: «замри».

Она замирает.

Даже перестаёт дышать на секунду. Смотрит в щель между половицами - оттуда видно кусочек коридора. Пламя лижет стены. Тень пробегает - чья-то нога, сапог, край плаща.

Эйра не видит лицо. Только тень.

Но она запомнит этот сапог. Тёмный. С металлической пряжкой. На левом боку пряжки царапина - будто кто-то раз за разом водил по ней лезвием.

Она запомнит на всю жизнь.

Сейчас она просто лежит и ждёт.

Минуту. Две. Десять.

Пламя трещит. Где-то наверху рушится балка - грохот такой, что земля под половицами вздрагивает. Горячая пыль сыплется на волосы. Эйра чувствует, как несколько прядей тлеют - запах палёных волос добавляется к дыму, почти тошнит.

Но она не двигается.

«замри».

Голоса уходят. Топот сапог - туда, в сторону детской. Шаги быстро затихают, а потом - тишина. Только огонь. Только треск. И где-то далеко - плач. Тонкий, высокий. Не её.

Маленький. Светлый.

Тот, кто в корзине.

Тот, кого она не помнит, но чувствует каждой косточкой.

А потом - ничего.

Эйра не знает, сколько прошло времени.

Может быть, минута. Может быть, час. Может быть, вся ночь.

Она научится этому позже - считать время по ударам сердца, по тому, как немеют пальцы, как сохнет во рту. Сейчас она просто лежит, прижимаясь щекой к холодной земле, и слушает, как огонь жрёт её дом.

Дом.

Странное слово. Оно ничего не значит теперь. Дом - это доски над головой, которые вот-вот рухнут. Дом - это запах гари, въевшийся в волосы. Дом - это голоса, которые ушли в детскую за сестрой.

Ей хочется закрыть глаза.

Не потому, что страшно. Просто тяжело. Тяжело смотреть на красный свет, который пробивается сквозь щели. Тяжело чувствовать, как горячий воздух сползает по спине липкой змеёй. Веки становятся свинцовыми, грузнеют, закрываются сами.

«Не спать», - шепчет что-то внутри.

«Не спать, маленькая. Уснёшь - не проснёшься».

Она не спит. Она проваливается в полуявь - тёплую, тягучую, где нет дыма и криков. Есть только тишина и кто-то, кто гладит её по голове.

Мама.

Эйра открывает глаза.

Сначала она не верит. Думает, что умерла и это - та самая тишина, о которой говорила нянька. Но тишина не пахнет кровью. А здесь пахнет. Кровь - свежая, железная, горячая - стекает по чьей-то руке и капает Эйре на губу. Она слизывает её нечаянно. Солёная. Тёплая. Не противно - странно.

- Девочка моя…

Голос. Надтреснутый, чужой. Не такой, каким она его помнит.

Эйра поднимает голову.

Мать стоит на коленях перед разобранной половицей. Стоит - нет, держится. Одной рукой вцепилась в край дыры, другой тянется к Эйре. Всё тело дрожит, как свечка на ветру. Платье… платья почти не видно. Оно чёрное. И не от ткани. От крови. Тёмной, блестящей, она залила грудь, живот, стекает по ногам, оставляя на полу лужи.