Сердце герцога: любовный контракт

Глава 18: Танец под маской

Музыка вошла в зал, как приход тепла: сначала тихим шёпотом, будто кто-то осторожно пробежал по мрамору, потом разлилась и заполнила всё пространство дворца. Струны и флейты затянули тему, и звук лился по колоннам, по портьерам, по каждому лицу в свете хрустальных канделябров. Отблески плясали по позолоченным карнизам; свечи в канделябрах дрожали, будто тоже слушали с затаённым дыханием.

Я стояла в полутени вестибюля, держа веер так, чтобы пальцы не выдали дрожь, и смотрела на этот спектакль — на людей, на блеск люстр, на шёпот тканей и стук каблуков. В такие вечера дворец жил своей отдельной жизнью. Лепнина над головой давила своей важностью, ковры смягчали шаги, а портреты предков с неподвижными глазами казались свидетелями, судьями, соавторами интриг. Большой бальный зал, где сегодня решалось многое, был украшен гобеленами и колоннами с позолотой, занавесь у сцены укрывала оркестровую яму, но за ней и без того витала судьба, ощутимая каждым вдохом.

Я шла по коридору, стараясь не думать о том, как бешено стучит сердце. Внезапно рядом прозвучал голос, который я теперь слышала слишком часто.

— Не отходи от меня дольше, чем на пять минут, — сказал он тихо, с прищуром, почти шёпотом, но с тем тоном, что отрезал любые возражения.

Я почувствовала, как спина невольно выпрямилась, в груди вспыхнуло то смешение раздражения и тайного трепета, которое всегда заставляло меня играть роль, которую от меня ждали. Ответ сорвался почти в шутку — защита, привыкшая маскировать страх:

— Смешная шутка. Когда же мне поправлять макияж, герцог? — я качнула головой, стараясь поймать в зеркале ироничный блеск в глазах. — Вы увеличили охрану. Четыре человека, не считая Адама. Неужели так трудно хоть немножко доверять?

Чёрные фигуры стражи стояли чуть поодаль — ровные, немые — и это напоминание о мнимой свободе и это резало ещё сильнее. Мы шли, и взгляды сотни гостей словно прилипали ко мне. Я чувствовала, как каждая бабочка слухов оборачивается давящей лентой на рёбрах. Оркестр перешёл в плавную мелодию, и на миг вся сцена застыла, как фото: люди, свет, шелест.

Когда звуки стихли, ведущий, робко кашлянув, произнёс: — Герцог Лойт Темп Платион со своей невестой — леди Лилией Оил Вил.

Как по команде вокруг меня заговорили: шёпоты, смех, чей-то удивлённый возглас: «Неужто та самая?» Мне вдруг показалось, что люди любопытствуют не к моей личности, а к роли, которую я сейчас исполняю. Корсет сжал грудь, щеки запылали. Кто-то приблизился с официальной улыбкой — маркиз Ретиль с спутницей, они поздравляли, целились в вежливость, словно в мишень.

— Ваша светлость, примите поздравления с помолвкой, — слышала я, наигранно мягко.

Держала лицо, которого требовало общество, и отдавала улыбки взамен:

— Приятно познакомиться, леди Оил Вил, — повторяли, словно проверяли, правда ли я именно та, о которой судачили.

В толпе мелькнуло имя Анаит Шамаль — как будто кто-то добавил в бокал праздника яд в виде шипучих слухов. Я слышала, как одна женщина с насмешкой обозвала Анаит «гадюкой», и злая волна смеха прокатилась по залу. Похвала и издёвка переплетались, и каждая любезность нёсла скрытый укол: ради меня герцог поссорился с Бруксами. Это знание делало его улыбку шире, хищнее; она была той самой улыбкой из кареты — уверенной, холодно-обольстительной.

Когда он заговорил со мной, голос звучал тёпло, почти ласково, словно он держал в руках что-то драгоценное:

— Должен признаться, встреча с леди Лилией — величайшая удача для меня. - и тут же обраьтился ко мне - Леди Лилия, позвольте пригласить вас на танец.

Слова прозвучали как команда; несколько дам вскочили, желая перехватить герцега у меня.

— С удовольствием - улыбнулась я, давя хищный оскал.

Музыка. Его рука была твёрдой на моей талии. Я ощущала плотное давление, в котором таилась власть — уверенность, прикрытая благородством. В голове ворчала одна мысль, что он всё это видит, считает, просчитывает; держит меня на поводке — и это должно было раздражать, унижать... и одновременно возбуждать тревогу. Я ловила себя на том, что каждое прикосновение воспринималось двояко. как угроза и как обещание.

Мы кружились по залу, а люди аплодировали, переглядывались. Под конец танца он наклонился и провёл губами по моей шее. Поцелуй был быстрым, почти служебным, но электризовал так, что воздух в груди сгустился. Я вздрогнула... Минутная тишина, и зал взорвался аплодисментами — не за моё всхлипывание, скорее за эффектность финала, за блеск шпор герцога и его безупречную маску государственности. Я осталась с чувством, будто сняла маску и встретила своё отражение — не всегда прекрасное, но живое. Я хотела исчезнуть, и в то же время — остаться.

Мы отошли в сторону, к тёмному углу, где свечи мерцали мягче и паркет не так громко отзывался. Там Лойт отвернулся ко мне, и его голос стал резче:

— Почему ты выглядишь, как простолюдинка, которую притащили сюда на цепи? Тебе напомнить про наш договор?

Слова ударили холодом по коже. Мне захотелось спрятаться за веером, за избитой шуткой, но вместо этого я собрала силу в голосе:

— Вы такой проницательный, герцог, угадали, что у меня на сердце? — я усмехнулась, но внутри голос дрожал.

Он нахмурил брови, и в его голосе прозвучала нотка жесткости:

— Что, прости? Вообще-то это мне пришлось обручиться с незнакомкой. - Он нахмурил брови и в его тоне появилась сталь - Запомни — если начнёшь корчить рожи, все поймут, что это фарс.

Его слова звучали как угроза, рассчитанная на меня и на публику. Во мне вспыхнуло сопротивление; слово за слово я почувствовала, что официальная, спокойная маска треснула.

— Бесстыдник! — вырвалось у меня, и звук моих слов разлетелся между колоннами, словно удар. Лойт приподнял бровь, будто в театре, и ответил, почти играючи:

— Что-то не понравилось, шантажистка?

Тогда все мои скопившиеся эмоции прорвались потоком. Я устала играть роль покорной, устала молчать о том, что мне кажется оскорблением, о том, как меня используют. хотя использовать должна была я. Смешение возмущения, стыда и уязвимости взяло верх — голос закашлялся, сорвался в смех: — Боже, простите!