Сердце и корона

Эпилог

Прошло два месяца с тех пор, как я снова оказалась дома — в Офосфорде. Два месяца — это вроде как “уже время”, да? Типа можно выдохнуть, принять, разложить всё по полкам и жить дальше. А по факту — я просто научилась ходить, улыбаться и делать вид, что у меня внутри ничего не скребёт. Офосфорд встречал меня знакомым запахом мокрого камня, скрипом черепицы и ветром, который всегда гулял по улице так, будто он тут хозяин.

Нас встречала сама королева — королева оборотней и ведьм. Она поздравила нас с победой над Астеллой, сказала правильные слова, такие, которые люди обычно говорят, когда хотят, чтобы “страшное” стало “прошлым”. На секунду мне правда стало тепло: увидеть её живой — сильной — было… важно. Но это тепло держалось ровно до тех пор, пока я не осталась одна наедине с собой. И вот тогда снова пришло оно — чувство, будто внутри выскребли всё до стенок.

Я вернулась в Академию АВО почти как в чужой дом. Вроде те же коридоры, те же двери, те же окна, которые ночью гудят так, будто шепчутся между собой. Но я уже не была той девчонкой, которая переживала из-за контрольной и того, кто на неё посмотрел в столовой. Даже Рина вернулась со мной — не потому что “так надо”, а потому что она Рина. Её “я рядом” звучит не романтично, а как приговор всем, кто попробует тебя тронуть.

И люди… люди смотрели. Не как на “Пегги после каникул”, а как на того, кто вернулся оттуда, где ломают. Кто-то шептался, кто-то делал вид, что занят, кто-то отступал с дороги на шаг — особенно, когда проходила я. Это было смешно и мерзко одновременно: я не изменила лицо, не выросли рога, у меня не появился хвост. Но их глаза говорили: “опасно”. И я впервые поймала себя на мысли — для них я уже не имя. Я ярлык.

Самое странное — нас встретила мисс Юрингтон. Та самая. Холодная, ровная, с выражением лица “я вижу тебя насквозь и мне это не нравится”. Когда я услышала её голос, меня будто царапнуло дежавю: как будто жизнь решила сказать “ну давай, ещё раз, только теперь с новыми шрамами”. Она посмотрела на меня чуть дольше, чем на остальных, и я сразу поняла: она всё знает. Или хотя бы догадывается достаточно, чтобы молчать не из доброты, а потому что ей так выгоднее.

Мадам Шол в Академии не было. Вообще. По слухам — после моего исчезновения она исчезла тоже, и АВО шепталась об этом с таким удовольствием, будто речь о спектакле. Здесь сплетни работают быстрее официальных приказов. И иногда мне казалось, что в Академии не учат магии — здесь учат выживать среди людей, которые улыбаются, пока держат нож в кармане.

Практику чарологии у нас теперь вел другой преподаватель. Временный, как говорили. Я не переносила его почти сразу — не потому что он был ужасный. Он был нормальный. Просто он стоял не на своём месте. Я ловила себя на том, что сравниваю — тон, жесты, паузы — и от этого мне хотелось либо врезать себе по лбу, либо уйти из аудитории и не возвращаться.

Мы с Риной нагоняли пропущенное. Учебники снова стали тяжёлыми, руны — упрямыми, формулы — злыми, особенно когда мозг пытается учиться, а тело помнит совсем другие вещи. Иногда я сидела над конспектами и понимала, что читаю строку уже третий раз, но не вижу ни одного слова. Потому что в голове всплывала одна картинка — снова и снова.

Я видела коронацию.

Не по рассказам. Не “кто-то сказал”. Я видела, как на Каэля надели корону. Видела толпу, которая кричала так, будто ей стало легче дышать: “всё, теперь нас кто-то удержит”. И этот крик у меня до сих пор иногда всплывает в ушах ночью, хотя вокруг тишина Офосфорда, а не площадь Велмира. Я тогда стояла и понимала две вещи: он сделал шаг туда, откуда не возвращаются просто “человеком”. И я ушла — так и не получив ни одного нормального слова.

Первые недели я ждала письмо. Хоть что-то. Хоть короткое “жив” или “прости”. Потом перестала ждать — не потому что стало легче, а потому что ждать было унизительно. Я заняла себя всем, чем могла: занятиями, тренировками, рунами — лишь бы руки были заняты, а голова не успевала думать. Но голова всё равно находила время. Она всегда находит.

Со Стефаном было иначе. Я отправила ему письмо — запечатала так, чтобы оно дошло именно до него. И оно дошло. Я это почувствовала сразу: заклинание не оборвалось в пустоте. Значит, он жив. Значит, он просто… не пришёл. И в этом было не предательство в лоб, а стыд — такой, через который не каждый может переступить.

А потом, однажды, по Академии прокатилось: “У короля появилась невеста”.

Сказали это так буднично, как будто речь про новое расписание, а не про то, что у меня внутри сейчас что-то треснет. Я помню, как держала книгу в руках и вдруг поняла, что смотрю на буквы и не вижу их. Как будто мозг просто выключил зрение, чтобы я не упала прямо там, в коридоре. В комнате я ревела так, что мне самой стало противно от себя — не потому что “стыдно плакать”, а потому что я чувствовала себя глупой: как будто я ещё где-то внутри надеялась, что жизнь даст нам шанс без условий и корон.

После этого я стала тише. Я делала всё “как надо”: ходила на занятия, отвечала, когда спрашивали, смеялась там, где нужно, и делала вид, что не ломаюсь. Но внутри сидел вопрос: а если бы я тогда промолчала? И второй — ещё хуже: а если бы я промолчала, я бы потеряла себя окончательно. Может, медленно. Может, красиво. Но потеряла бы.

И вот в одно утро я просто не смогла встать. Не болезнь. Не температура. Просто тело решило: “хватит держать эту куклу вертикально”. Я зарылась в одеяло и попыталась исчезнуть хотя бы на пару часов, но Рина, конечно, не дала мне такой роскоши.