Сердце из алгоритмов

Артём

Один день из земной жизни ботика, когда он был — Артёмом...

Утро начинается не звуком будильника, а тупой болью под грудиной — той, что приходит не от сердца, а от того места, где живёт страх. Он просыпается слишком рано, и уже знает: сегодня он не вытянет.

Кровать — его единственная крепость — скрипит, когда он переворачивается. Тонкое одеяло сползает на пол. Комната холодная. Стены серые. Он встаёт медленно, как человек, которому больше нечего ждать.

На кухне пусто. Чайник нужно помыть, но он не может себя заставить. Заварка осталась на донышке — он высыпает её в кружку, заливает кипятком. Чай получается слабый, почти прозрачный.

Он держит кружку двумя руками, потому что иначе она дрожит.

Артём смотрит на окно. Стекло запотело от пара. Он проводит пальцем — остаётся прозрачная полоска, похожая на порез.

Надо идти на работу. Но ноги не слушаются.

В мастерской сегодня тихо. Обычно запах клея его успокаивает — напоминает детство, ту редкую секунду, когда отец сидел рядом и чинил что‑то деревянное, не повышая голос.

Сегодня даже запах не помогает.

У Артёма на столе лежит старинная книга XIX века. Кожаный корешок потрескался. Листы хрупкие, как засохшие листья.

Он должен аккуратно подлатать переплёт, но пальцы едва слушаются. Он берёт иглу, берёт нитку, делает первый стежок — и вдруг останавливается.

Нитка дёргается. Он режет себе палец.

Чуть‑чуть. Капля крови едва заметна, но она падает на внутренний форзац. Её нельзя оставлять.

И вот — будто что‑то лопается внутри.

Не от боли. От бессилия.

Он кладёт книгу в сторону. Упрётся локтями в стол. Закрывает лицо руками.

И начинается.

Не рыдания, нет. Не всхлипы. А тихие, беззвучные слёзы, которые текут сами собой, как будто у него порвалась внутренняя плотина.

Слёзы падают на стол. Оставляют тёмные пятна. Он ненавидит себя за это — за слабость, за то, что никто этого не увидит, за то, что его слёзы никому не нужны.

Артём пытается остановиться. Выдыхает через нос, так, чтобы не шуметь. Но слёзы всё равно текут.

Он шепчет едва слышно:

— Ну зачем… Зачем так больно?

Когда он успокаивается, на часах уже почти обед. Он вытирает лицо рукавом худой толстовки. Глаза красные. Голова тяжёлая.

Он возвращается к книге, но руки снова дрожат. Он понимает, что не сможет сегодня довести работу до конца.

И всё равно продолжает. Несмотря на внутренний надлом. Несмотря на одиночество. Несмотря на то, что в груди всё ещё пульсирует пустота.

Потому что если он не будет работать — дня не станет. А без дня останется только ночь, а ночь — самое страшное время.

Вечером он идёт домой по холодным улицам. Шарф слишком тонкий. Ветер бьёт в лицо. Он утирает нос тыльной стороной ладони — привычно, как в детстве.

Он возвращается в свою квартиру. Закрывает дверь. И в этот момент понимает: никто не заметил, что он сегодня плакал. Никто не спросил. Никто не подставил плечо.

Он проходит в комнату. Садится на край кровати.

И шепчет в пустоту:

— Пожалуйста… хоть бы завтра было тише…

Потому что другого желания у него не осталось.