Сердце из терновника и льда

Глава 2.1

Ветер за окном выл так, будто стая голодных волков решила устроить спевку прямо у меня под окнами. Ставни дребезжали, жалуясь на судьбу, и я лежала в темноте, глядя в потолок, и думала: вот ведь погода, собаку на двор не выгонишь, а ставни-то надо было с осени подтянуть, петли смазать! Эх, недоглядела! Теперь лежи, слушай этот концерт.

Во рту было гадко. Это всё Каэлово снадобье, будь оно неладно. От него в голове туман, мысли ворочаются медленно, как сонные мухи в патоке, а в теле такая лень, что хоть веником меня гоняй, с места не сдвинусь!

Стук внизу раздался совсем некстати. Сначала робкий такой, будто мышь-переросток скребется, а потом как начали молотить!

— Да кого там нелегкая принесла в такую ночь? — проворчала я, с трудом отдирая голову от подушки. — Дверь мне выломаете, ироды, кто чинить будет? Пушкин? Или, может, сам Король Фэйри с молотком явится?

Я спустила ноги на пол. Доски ледяные, аж пальцы скрючило. Накинула шаль поверх ночной рубашки, кутаясь поплотнее. Зябко, дом выстудило, печь к утру остыла. Спускалась по лестнице, держась за стенку, чтобы не шлепнуться — ноги ватные, не слушаются, ступеньки скрипят на весь дом: «скрип-скрип», будто ворчат вместе со мной.

— Элара! Элара, открой, Христом богом молю!

Голос женский, сиплый. Не иначе, Бэт, пекарша наша. Ну точно, она. И чего ей, дурехе, дома не сидится? У нее муж под боком теплый, печи горячие, булочками пахнет... А она по ночам шастает.

Я подошла к двери, чувствуя, как от щелей тянет могильным холодом. Отодвинула тяжелый засов — тот лязгнул недовольно — и толкнула створку.

Матушки мои!

Вместе с Бэт в лавку влетел целый сугроб. Ветер рванул так, что пучки трав под потолком закачались, как висельники, а снежная крупа моментально засыпала мой чистый порог.

— Мать честная, — ахнула я, наваливаясь на дверь плечом, чтобы закрыть её против ветра. — Ты чего творишь, оглашенная? В одной куртке мужниной, без шапки! Волосы мокрые, сосульками висят! Простудишься, сляжешь — кто городу хлеб печь будет? Я, что ли? У меня своих дел по горло!

Бэт тряслась вся, губы синие, глаза шалые, огромные, полные слез. Вцепилась в меня ледяными пальцами, куртка с плеча сползает, а под ней только сорочка тонкая.

— Тилли! — хрипит, и зубы стучат, выбивая дробь. — Горит вся! Вторые сутки жар, Элара, она меня не узнает! Я ей твои травки давала, как ты велела, примочки делала, а толку чуть!

У меня внутри всё сжалось, и сон как рукой сняло. Тилли — кнопка пятилетняя, славная девчушка, вечно нос в муке, а коленки в зеленке. Прибегала ко мне за лакричными палочками... «Лихорадка Шептунов», чтоб ей пусто было. Ходит по городу, детей косит. Страшная болезнь, быстрая.

— Я ж тебе всё отдала, что было, милая, — говорю ей строго, а саму аж качает от жалости и бессилия. Я взяла её руки в свои, пытаюсь растереть, согреть. Кожа у нее холодная, как у лягушки. — Иву давала? Малину заваривала? Мед добавляла, чтоб пропотел ребенок?