Сердце ледяного Дракона 3

Глава 1. Ледяное сердце в стальных тисках

Первым пришло эхо боли.

Не сама боль — её не было. Было её воспоминание, отпечатанное в каждом кристалле моего существа. Взрывная волна встречи двух непримиримых начал — пламени, закованного в камень, и льда, рождённого драконом. Треск. Звон. Холод, прожигающий жаром. Жар, застывающий ледяными осколками.

Потом тишина…

Не та, благословенная тишина покоя. Тишина пустоты. Вакуума, где раньше билось ледяное сердце. Теперь там была только… дыра. Ни холода, ни тепла. Ни силы, ни слабости. Ни жизни.

Ни смерти.

Я существовал в состоянии подвешенности. Не в сознании. В остаточном сгустке воли, запертом в собственном теле, как в ледяной гробнице. Я видел, но глаза не открывались. Слышал, но уши были заполнены гулом вечной метели. Чувствовал… только отголосок чувств.

Первым пробился сквозь лёд звук. Приглушённый, далёкий, но упорный. Стук. Не ритмичный, как молот. Неровный, настойчивый, живой.

Тук. Ту-тук. Тишина. Тук-тук-тук.

Он доносился будто из другого измерения. Но с каждым ударом ледяная скорлупа вокруг моего восприятия давала микроскопическую трещину. Сквозь неё просачивались… обрывки.

Запах. Резкий, едкий, химический. Спирт? Йод? Что-то горькое, лекарственное. И под ним — знакомый, тёплый, живой запах кожи, напряжения.

Голос. Хриплый, сорванный, лишённый всей своей привычной огненной мощи.

— …не двигается, Алина. Ни хрена. Как глыба. И дышит… если это можно назвать дыханием. Раз в минуту. И лёд нарастает снова. Смотри.

Тихий, ровный, невероятно усталый ответ. Голос, отточенный для отчётов, теперь звучал плоско, механически.

— Частота дыхания — один цикл в семьдесят три секунды. Температура — минус двадцать градусов и падает. Криостазис прогрессирует. Мои инструменты не работают. Магические сенсоры замерзают или выдают хаос.

— Значит, будем без этой… магии. По старинке. Как моего деда после обвала в шахте откапывали. Грели, растирали, в рот самогон лили. Работало.

— Семён, его физиология…

— К чёрту физиологию! Он не статистика в твоём блокноте! Он — Коля! И он замерзает! Я видел, как бадейки с водой на морозе лопаются. Он… — голос сорвался, в нём послышался тот самый, дикий, беспомощный страх, что был в кузнице в ночь моего превращения. — Он не лопнет. Он просто… перестанет. Навсегда.

Рука. Грубая, широкая, мозолистая ладонь легла на мой лоб. Вернее, на лёд, покрывающий мой лоб. Её тепло было далёким, как солнце за толщей полярных облаков. Но оно было. Живое. Настоящее.

— Слушай сюда, ледяной князь, — прошептал Семён так близко, что его дыхание, тёплое, растопило микроскопическую плёнку инея у моей щеки. — Ты не имеешь права. Ты выбрал нас, помнишь? Ты послал своего папочку к чёрту. Ты дракона выпустил. Ты победил. Победители не сдаются. Не замерзают. Понял? Мы тебя вытащим. Хоть ломом, хоть зубами. Так что держись!

Держаться было не за что. Я был пустотой. Но его слова… они были крюком, зацепившимся за край той самой пустоты. Не за силу. За память. За обещание.

За горелое сало в каше.

За ним последовало другое прикосновение. Легкое, точное, холодное. Пальцы Алины. Они скользнули по моей руке, нащупывая то, чего не было — пульс.

— Капиллярный кровоток отсутствует, — констатировала она, и в её голосе пробивалась тончайшая, ледяная трещина отчаяния. — Мы теряем его. Медленно, но необратимо. Криостазис захватывает не только тело. Он консервирует нейронные связи. Мозговую активность. Через несколько часов… даже если мы растопим лёд, там может никого не оказаться.

— Значит, часов нет! — рявкнул Семён. — Что делаем?

Последовал звук — металлический, жесткий. Алина открывала свой походный хирургический набор. Не магические скальпели и резонаторы. Простые, стальные, смертельно острые инструменты.

— Физическое воздействие, — сказала она, и её голос снова стал острым, как её скальпели. — Мы должны вручную, механически, разрушить ледяную матрицу, сковывающую его тело. Стимулировать кровообращение. Запустить метаболизм. Без магии. Только тепло, трение, массаж. Возможно, иглоукалывание в точки, которые ещё могут передавать сигнал. Это больно. Это опасно. И это может не сработать.

— Делай, — коротко бросил Семён. — Я буду греть. Всё, что могу. Дыханием. Чем угодно.

И началось.

Это был не ритуал. Не лечение. Это была варварская, отчаянная попытка вырвать душу у самой Зимы.

Лёд на моей коже не таял от тепла. Он был частью меня, моей плоти, переписанной на клеточном уровне. Алина взяла скребок — не магический, простой, стальной, каким чистят наледь с котлов. И она начала скрести.

Звук был ужасающим. Скрип стали по кристаллической структуре, которая была моей кожей. Боль не приходила. Но пришло ощущение — чудовищное, невыносимое чувство нарушения. Как если бы тебя разбирали на атомы, не дав умереть.

Я хотел закричать. Нечем.

Семён в это время взял мою руку — ту, что была свободна от ледяного панциря чуть больше — и начал растирать. Его огромные, сильные руки сжимали мою кисть, пальцы, скользили по предплечью. Он тер с такой силой, словно пытался высечь искру из кремня. Его дыхание, горячее и быстрое, обжигало мою кожу, и на миг — на один крошечный миг — я почувствовал не холод, а жгучую, раздирающую боль трения.

— Дыши, чёрт тебя дери! — рычал он мне в ухо. — Вдохни! Сам! Я не буду дышать за тебя!

Алина работала молча, сосредоточенно. Её скребок снимал тончайшие слои инея, обнажая под ними кожу, испещрённую сияющими узорами, которые теперь были тусклыми, как потухшие звёзды. Она брала длинные, тонкие иглы из стали и вонзала их в определённые точки на моих руках, ногах, шее. Иглы встречали сопротивление, будто входили не в плоть, в закалённую резину. Лицо её было мокрым от пота, но руки не дрожали.

— Нет реакции, — произнесла она, и в её голосе впервые зазвучала явная, нескрываемая горечь. — Нервные окончания не отвечают. Иглы… как в дерево.